... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » Two Hearts, Seven Hearts, Nine Hearts


Two Hearts, Seven Hearts, Nine Hearts

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

http://funkyimg.com/i/2waEq.png


two hearts, seven hearts, nine hearts
FBI special agents Rosenfield & Cooper // en route to Badlands National, SD // year 1978, summer


Unhcegila (uŋȟčéǧila or uŋkčéǧila) is a serpentoid creature which was responsible for many unexplained disappearances and deaths. She was described at first as having no real shape or form; she had eyes of fire, and a fanged mouth that was shrouded in a smoky or cloudy mass. As time went on further, her form was exposed as being massive, with a long scaly body whose natural armor was almost impenetrable. Her eyes burned with wrathful hunger, her claws were like iron, and her voice raged like thunder rolling in the clouds
Her weakness is a
seventh spot on her head, behind of which a flashing red crystal lies within, which functioned as her heart. To kill her, one has to shoot a medicine arrow at it.


The ancient Lakota tribes of the Northwest had heard rumors, from neighboring tribes, that a nameless shadow had emerged from the icy Atlantic waters of the far Northeast. In time the creature had come to the Black Hills (Ȟe Sápa) seeking a new home in the mountains. Once she arrived and made a place in the mountains, she coexisted with everyone, from the tribes to the Wamakaskan and the other spirit beings, before she became the cause of chaos and fear.

Over the many years in which she wreaked havoc in the hills, she was challenged by many warriors from the Lakota tribe.
Legend has it that two twin brothers of the Bear Clan, one of them blind, injured Unhcegila with arrows given to them by a medicine woman. And her wounds were so great, that she damaged the land as she writhed away. As she finally died, the Sun scorched her flesh and dried up the land, resulting in the arid rock formations and skeletons found in the Badlands (Makȟóšiča)

после дела Четырёх Сердец или их первого дела Голубой Розы - но Альберт до сих пор отказывался его так называть - прошло около трёх месяцев. при всём своём желании и огромных приложенных усилиях он почти про него забыл. почти три месяца спокойствия, в течение которых даже Дейл Купер вёл себя тише воды, ниже травы, учитывая, чем всё тогда обернулось.
но Дейл не забыл. все три месяца затишья для всех участников тех событий он искал выход. и нашёл его. как и сотни лет назад, для того, чтобы разорвать порочный круг и завершить легенду, требовались двое. и в партнёры по этому щекотливому делу у него был всего один единственный кандидат.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-08-08 10:48:06)

+2

2

♪ ♫ ♪



На это раз Дейлу снятся скалы.
Стоит ему только закрыть глаза и позволить своему сознанию уплыть куда-то в свободное плавание, на внутренней стороне век тотчас же начинают вырисовываться очертания величественных горных массивов, отточенных самим временем и имеющих историю настолько обширную, что одному человеку едва ли возможно постичь такие масштабы.
Дейлу кажется, что уже где-то видел это место – хотя, во сне все всегда кажется поразительно знакомым.

Иногда Куперу снятся двое.
Он никогда не может понять точно, кто это – их образы размыты, как будто бы он глядит на них через плотную завесу тумана или сквозь запотевшее мутное стекло. Но их всегда двое – удивительно похожие, как отражения друг друга. И среди этих бескрайних скал они бредут куда-то – на поиски чего-то. Охваченные какой-то миссией, известной только лишь им одним.

В этих снах всегда присутствует нечто – больше похожее на ощущение, бесплотный дух, чем имеющее какую-либо осязаемую форму. Однако природа у него вполне себе определенная – имеющая темные, злые оттенки, не сулящая ничего хорошего и светлого. Ощущение отчаяния, исходящее от него, отдает привкусом пепла на языке.

Эти сны продолжают сниться ему с пугающей постоянностью вот уже третью неделю. Они начали посещать его спустя некоторое время после того дня, когда дело Четырех сердец (как они все негласно условились его называть) обернулось именно так, как Купер и больше всего опасался, но тем не менее, о таком исходе он старательно пытался не думать.
Убийца не был пойман, а само дело так в итоге и осталось незакрытым – но что-то мешало Дейлу до конца поверить в то, что это на самом деле конец. Это едва ли было серединой пути.
Купер не знал этого, но уже чувствовал – каждой своей клеточкой.

Это не мелькало намеками где-то на периферии сознания, а сверлило затылок постоянным и навязчивым напоминанием. Это не было похоже на то ощущение, что неотвратимо чувствовал бы каждый агент на его месте, когда очередное дело пополняло безрадостную статистику нераскрытых дел. По крайней мере, это было не только это ощущение.
Купер чувствовал, что они остановились как раз в тот самый момент, когда можно было узнать что-то еще, ухватиться за какую-нибудь деталь, которая и помогла бы продвинуться дальше.

Эти сны повторяются настолько часто, что Купер уже успевает запомнить каждый излом на скалах, выучить наизусть всю карту горного рельефа – но, просыпаясь каждый раз ровно в 7:07, он так и не может вспомнить где же мог видеть эти пейзажи. Он точно уверен в том, что эта местность существует в реальности.
Как и то, что эти земли не сулят ничего хорошего.

^♢^

Лето в Филадельфии это всегда распахнутые настежь окна, но в то же время ни единого порыва ветра. Дейл чувствует, что еще совсем чуть-чуть, и он точно начнет плавиться – голова так точно уже не выдерживает, заявляя о себе монотонной и гудящей болью, которая скапливается в районе затылка и как будто бы давит на него. И в это же самое время Купер пытается вчитаться в какой-то отчет – который не сильно-то отличается от предыдущего. Неужели за последние полтора часа он так и не продвинулся?
Дайана рядом сортирует документы, попутно рассказывая о чем-то – Дейл вдруг понимает, что совсем потерял нить разговора где-то между строчек отчета и своей головной болью.

–…Нет, я, конечно, понимаю – он мой родной брат и все такое прочее. Но, черт возьми, каждый раз когда он выпрашивает у матери деньги на очередную поездку в задницу мира, вместо того, чтобы наконец-то найти работу. На этот раз укатил в Южную Дакоту, в какой-то там национальный парк Бэдлендс. Будет жить в палатке и лазить по скалам, ну ты представляешь? Еще не хватало, чтобы он там себе шею свернул.

Бэдленлдс? – из всего этого потока Дейл ухватывается за одно-единственное слово – каким-то образом оно стальной иглой прорывает гудящую в затылке боль и в первую секунду почти ослепляет. – Бэдлендс… – повторяет он уже чуть тише, глядя куда-то перед собой в одну точку.

– Ну да, Бэдлендс, я же вроде так и сказала. А что такое? – вздернув бровь, спрашивает Дайана, непонимающе глядя на Купера.

– Бэдлендс, точно. Наверное, это оно и есть, – кивает вдруг Дейл, а затем, моментально просияв и забыв напрочь про жару и головную боль, вскакивает со стула, подлетая к Эванс и кладя руки ей на плечи, чуть сжимая. – Спасибо, Дайана!

– Да всегда пожалуйста, – опешив, на автомате отвечает девушка, а затем, как будто придя в себя, добавляет: – Дейл, какого черта, что это было?
Но тот уже успевает вылететь из кабинета.

Национальный парк Бэдлендс

– национальный парк США, расположенный на юго-западе штат Южная Дакота. Площадь 982 км². Ландшафт парка включает остро отточенные эрозией крутые холмы (бэдленд, от которых и происходит название парка), остроконечные скалы и вершины и самые большие по площади в США охраняемые прерии.
Индейцы-сиу именовали этот край «Плохая земля», а первые франко-канадские трапперы называли эти края «Плохие земли для перехода через них» из-за негостеприимной местности, результата смещения и частичной эрозии осадочных пород.


Информацию о нем Дейл находит сразу же – больше времени у него ушло на поиски энциклопедии. Но даже этих нескольких строчек оказывается достаточно, потому что главное – это фотография.
Купер разглядывает ее с добрых несколько минут и понимает – именно это ему и снилось на протяжение трех недель.

Имея эту зацепку, дальше Дейлу не составляет труда проследить все нити и собрать картинку воедино.

А потом решение приходит само.

Он сам не понаслышке в курсе того, чем могут быть чреваты такие незапланированные визиты в лабораторию. Но отчего-то именно в этот момент чувство здравого смысла – равно как и инстинкт самосохранения – атрофируется чуть более чем полностью.

Купер чувствует, что ему нужен именно Альберт. Вовсе не Гордон – хотя, он бы как раз отнесся к предположениям Дейла с куда большим пониманием.
Но Купер уверен – в этом деле ему нужен исключительно Розенфильд.
Потому что он знает – хоть, возможно, и пытается отрицать все чуть более, чем полностью.

Возможно, это все могло бы подождать до завтрашнего утра – но Дейл явно не в том состоянии, чтобы моделировать в голове альтернативные варианты. В конце концов, они и так просидели на месте слишком долго, чтобы теперь вот так вольготно разбрасываться драгоценным временем.
И потому одним вечером, прихватив с собой папку со всем нарытым материалом, Дейл направляется прямиком в лабораторию к Розенфильду. Время уже давно перевалило за условный конец рабочего дня, но Купер практически на сто процентов уверен в том, что Альберт еще не ушел – минут двадцать назад они пересеклись у кофеварки в комнате отдыха, и Розенфильд был еще в халате. А, значит, все еще над чем-то работал – и по примерным подсчетам должен быть у себя в лаборатории еще ближайший час как минимум.

В той части коридора, где находятся владения Альберта, все еще горит свет – Дейл ступает по коридору в чуть более ускоренном, чем обычно, темпе, и звук его шагов гулко резонирует от стен, образуя статичный и монотонный аккомпанемент.
На пару секунд он замирает перед дверями в лабораторию, будто бы окончательно собираясь с мыслями, а затем тихонько заглядывает внутрь.
Розенфильда он обнаруживает практически сразу – тот стоит у стола к нему спиной, просматривая какую-то папку с отчетом, и потому в первые несколько секунд тот даже не замечает присутствия кого-то постороннего.

Альберт, – негромко зовет Купер – повышать голос здесь совершенно необязательно, так как акустика в лаборатории вполне себе приемлемая. Когда же Дейлу удается обратить на себя внимание Розенфильда, он проходит внутрь, оставляя двери тихонько качнуться взад и вперед. – Прости, что так поздно, но мне нужно кое-что тебе рассказать.

К тому моменту, как Купер подходит к Альберту, тот уже стоит лицом к нему, и Дейл, помедлив всего с полсекунды, кладет ему ладонь на плечо, чуть сжимая то.
– Альберт, то, что я хочу тебе рассказать, имеет непосредственное и, я бы даже сказал, прямое отношение к тому делу Четырех Сердец, – начинает Дейл и, перед тем, как Розенфильд успевает что-либо ответить на это, торопливо продолжает: – Да, я знаю, что дело погребено в архиве с пометкой «незавершенное»… Да и ко всему прочему, учитывая произошедшее тогда, ты вряд ли захочешь ввязываться во все это снова. Но, как ты помнишь, этих самых сердец должно быть вовсе не четыре, а семь. То есть, погибнут еще три девушки – если мы так ничего и не сделаем. И этот факт продолжал мучить меня на протяжении последних месяцев, – Купер делает паузу, глядя на Розенфильда внимательно и как-то даже пытливо, а потом продолжает: – Но дело даже не в этом. Не только в этом… Согласно легенде – на самом деле, мифов об Унсегиле великое множество и все они разнятся, так как мифология индейцев в своей среде не прошла такого периода сбора и систематизации как, например, древнегреческая или скандинавская мифологии... – Дейл вдруг замолкает, заметив более чем красноречивый взгляд Розенфильда, который выражает сейчас ничего, кроме концентрированного раздражения, и торопливо продолжает: – В общем, согласно одной из них, Унсегилу обнаружили два брата-близнеца – они и убили ее. Точнее, один из них – тот, что был слепой... Но дело в том, что монстра не удалось убить в полном смысле этого слова – братья ранили его, и Унсегила обратился в гористую местность, вместе с этим запуская цикл перерождения как и монстра, так и охотника. Здесь все, что мне удалось узнать об этом. Эта гористая местность – национальный парк Бэдлендс, – протянув Розенфильду папку, добавляет Дейл, а затем выпаливает на одном дыхании, в буквальном смысле чувствуя, как напрягается чужое плечо под его ладонью:
– Альберт, я знаю, как разорвать цикл и прекратить убийства. И для этого мне нужна твоя помощь.

Отредактировано Dale Cooper (2017-08-09 17:47:09)

+1

3

"Почти три месяца тишины" это не значит, что в офисе филадельфийского отделения Бюро всё спокойно.

"Почти три месяца тишины" это не значит, что Гордон Коул не кричит по утрам и вечерам на своих агентов, не устраивает зубодробительные брифинги и не принимает психоделические по своей вычурности отчёты.

"Почти три месяца тишины" не значит, что у них не появляется новых дел и назначений.

"Почти три месяца тишины" не значит, что у Альберта нет работы, что на его аутопсийном столе не появляется новых тел.

Чтобы прийти в себя и оправиться от произошедшего, ему требуется всего дня три. Это ровно на три дня больше, чем он был бы рад себе позволить, но ему тогда здорово досталось. Синяки по всему телу, ссадины на запястьях, разбитые губа и - в особенности - вывихнутое и опухшее плечо не способствуют качественному выполнению его обычных обязанностей. А делать что-то в пол силы и эффективности он не привык.

Три дня домашнего кошмара и тупой рефлексии в абсолютной тишине.
Его никто не навещает, он никого не хочет видеть.
Все счастливы.

С тех пор они с Купером почти не разговаривают. Случайные встречи в комнате отдыха возле кофеварки – ничто больше, только встречи. Альберт даже не пытается заговорить с ним, даже не пытается кивнуть или как-то иначе признать его существование. Он проводит для них с Эрлом экспертизы, пишет отчёты, даёт нужные комментарии. Сухо, грубо, зло. Всё как обычно. Возможно, будь он немного другим человеком, он хотя бы мысленно благодарил Купера за то, что тот не пытается поднять щекотливую тему или как-то обсудить то, что произошло в деле Мэддисон. Но он не такой человек.

И да, именно так он его называет. "Дело Мэддисон".
По фамилии первой жертвы, той, что пала от рук убийцы в Хаверфорде за несколько лет до основных событий. Связь первым установил Дейл, которого замучили навязчивые воспоминания и приступы интуиции, от коих у Розенфильда только сильнее болела голова. Затем... в дело вмешалась наука, и уже ей Альберт не мог противиться при всём желании. Если всё остальное он мог списать на слегка шизанутого новичка и его экстравагантные методы, то это была его вотчина, его собственные глаза, его руки, его интерпретации. Он мог не знать причин, не верить в выбранное Дейлом их описание, но он не мог и отрицать бросающихся в глаза фактов. И, когда он получил отчёт коронера...

Он заставил их эксгумировать тело.
"Под мою ответственность" - сказал он Гордону с такими мрачными решимостью и настойчивостью, что Коул принял его сторону и поддержал запрос. Двадцатипятилетнего эксперта, настаивающего на таком кощунственном для большинства обывателей акте, местные чуть не подняли на вилы прямо там, на кладбище, но он был упрям и стоек, как и всегда. Розенфильд делал это не для себя, хоть и пошёл чуть ранее на некоторую сделку с совестью.

И всё равно дело Мэддсион осталось нераскрытым, отправившись в архив в запечатанных голубыми скотчами коробках. Официально оно всё ещё было в разработке. Неофициально они уже знали ответ. Альберт лично написал половину вымаранных потом отчётов, так густо покрывшихся чёрными полосами засекреченной информации, что те скорее стали похожи на зебру, чем документ. Он до сих пор не знает, что чувствует по этому поводу, как к этому относится. Он не за этим пошёл в Бюро, не за секретами, не за вещами и явлениями, которые он не может полноценно описать, используя весь арсенал своего богатого научного опыта и образования. Все силы двадцати веков исследований и накопления твёрдого, подкрепляемого постулатами и формулами, материального мира не могли ему помочь.

Голубая роза.
Он слышал этот термин прежде раз или два в личном послерабочем разговоре с Дезмондом. Но всё равно всегда считал это их личной городской легендой. Страшилкой, которой бывалые парни пугают новеньких агентов, перешёптываясь возле кулера. В конце концов, пугали же новых криминалистов им, Розенфильдом, так почему нет? Но он был там сам, видел всё лично, чувствовал нечто, чего объяснить толком до конца не мог при всех своих познаниях и эрудиции. Конечно, он человек науки, его мир прост и конкретен, он всегда поддаётся рациональному объяснению. Но вместе с тем Альберт и не абсолютный идиот, который станет отрицать очевидное, особенно, когда это очевидное вполне конкретно тычет ему в лицо ритуальным кинжалом. Одна из причин, по которым он не работает в поле.

За прошедшее время он не старается общаться с Купером. Всяческие игнорирует его вне рабочих моментов и быстро отводит взгляд каждый раз, когда тот пытается ему улыбнуться. Он знает – у парня талант. Вполне явный талант следователя, равно как и талант приковывать к себе внимание, располагать к себе людей, легко и непринуждённо проскальзывать в их жизни, к ним под кожу и почти заставлять влюбляться в себя без оглядки – он наблюдал за прошедшее время этот эффект не единожды и не собирался пасть очередной жертвой его чар.

"ВЫ НУЖНЫ МНЕ В ХОРОШО СМАЗАННОЙ СВЯЗКЕ" - вспоминает он комментарии Коула и в этот момент почти злится на шефа в равной степени за идиотский выбор слов и дополнительные подтексты. Коул практически наверняка знал, что это дело из ряда вон, что оно особенное, потому и назначил на него их с Дейлом, отослав куда-то его обычного напарника, Эрла. Иногда ему кажется, что в этом весь смысл. Что Коул не просто так подобрал его в Сиэтле, чтобы улучшить показатель филадельфиского Бюро. И Купер ему достался не случайно. "НАМ ЖУТКО ПОВЕЗЛО ЗАПОЛУЧИТЬ ЕГО". Конечно. Может, полгода назад он и поверил бы в подобную чушь, сказанную их специфическим и обманчиво недалёким шефом, но теперь, после того как Голубая роза стала реальностью, он готов пересмотреть некоторые детали.
Гордон собирает их, как лепестки.






Дейл Купер - это проблемы.
Дейл Купер – это плохой знак.
Каждый раз, когда Дейл появляется на горизонте, Альберт внутренне напрягается и ждёт подвоха. Он составляет ментальный список признаков, по которым можно судить о том, насколько всё плохо. За почти три прошедших месяца ситуация дотягивала максимум до второго уровня опасности, но вот сегодня, вот сейчас, когда он в последний раз просматривает свой отчёт для агента Милфорда, двери лаборатории распахиваются, и в том самом воображаемом списке уже ставится первая галка.

Он пришёл, когда рабочие часы уже давно закончились – отмечено.
Он явно какое-то время наблюдает за ним молча и не подавая виду, что само по себе крипово – отмечено.
Он пришёл без предупреждения и не по текущему делу (Альберт бы знал) – отмечено.
Он кладёт ему руку на плечо, презирая и отрицая всяческие представления о такте и личном пространстве, и это одно тянет уже на два пункта. Стоит ли продолжать?

К середине тирады Купера, Розенфильд чувствует, что у него кружится голова, хоть и продолжает стойко молчать, намереваясь выдержать весь этот нонсенс до конца. Он хмурится и смотрит на Дейла с таким выражением лица, будто только что выпил стакан уксуса. Ему хочется сбросить с плеча эту руку, оборвать это даже не запинающееся повествование, взять Дейла за плечи и выпихнуть из лаборатории вон.

"А теперь, Купер, немедленно выйди отсюда, сделай глубокий вдох, войди снова и скажи что-нибудь осмысленное". Вот, что у него в голове. Вот, что он хочет сделать. Что он сделал бы ещё всего три с половиной месяца назад. Но кончик древнего костяного кинжала племени лакота всё ещё стоит у него перед глазами, след от сделанного им пореза на груди всё ещё розовее остальной его кожи, а плечо всё ещё ноет по шибко дождливым вечерам. Он был там.

И временами он невероятно близок к тому, чтобы ненавидеть Купера за это.
За то, что он втянул его.
За то, что оказался прав.
За то, с каким треском и грохотом рушилось его привычное восприятие реальности.
За хренову розу.
Разве что Дейл не виноват в том, какой он. В том, как его используют. В том, что, пожалуй, кроме него, никто и не смог бы противостоять злу такого уровня и порядка.


Розенфильд косится на стену над своим небольшим столом, на висящую на ней медицинскую стрелу. Реплика, талисман, безделушка, купленная у очень даже современных индейцев и подаренная ему Честером как символ и напоминание. Стрела имеет весьма непосредственное отношение к делу. Стрела медицинская. Дезмонд особенно наслаждался многослойным смыслом. Обычно Альберт не поощряет таких вещей, считая их идиотизмом, но кожа на груди всё ещё розовее...

- Ты совершенно прав, Купер, - наконец заговаривает судмедэксперт. Его голос звучит тихо, ровно и вместе с тем содержит в себе лёгкие признаки притаившейся угрозы. – Я не хочу более иметь с этим делом ничего общего, - И с тобой тоже, - буквально висит на языке, но так и не срывается с него. - Я его закрыл, и... Я даже не хочу знать, какой именно из братьев якобы переродился в убийцу, какой из них тыкал в меня ножом. – Он ведёт плечом в весьма однозначном жесте и освобождает его от хватки Дейла, а затем отходит за стол для аутопсии и кладёт руку на стопку жёлтых папок. – Может, тогда у Гордона и были оправдания, но теперь Эрл на месте и максимально свободен. Нужна помощь? У тебя есть напарник. Я – судмедэксперт, и у меня есть обязанности. У меня есть.. – он замолкает на мгновение и совсем едва-едва виновато опускает взгляд, - принципы. Я бесполезен в поле. Так что если тебе вдруг приспичило побегать по национальному парку, играя в ковбоев и индейцев, бери его.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-08-11 00:33:21)

+1

4

Дейл еще не успевает договорить до конца, а уже знает едва ли не до последнего слова, что именно ему ответит Альберт.
Достаточно только столкнуться с ним взглядами – любой другой на его месте, наверняка, поспешил бы отвести глаза, побоявшись быть раздавленным молчаливыми, но бьющими через край эмоциями.
Этот сосредоточенный в своей раздраженности взгляд едва ли не просверливает насквозь, а плечо под ладонью Купера отдает напряженностью столетнего гранита.
Но Дейл словно бы не обращает на все это никакого внимания, безрассудно не воспринимая их – но, в то же время, несомненно, замечая и фиксируя. Он знает – Розенфильд с радостью прервал бы его еще в самом начале, еще до того, как он вообще в принципе заговорил – в тот самый момент, как только переступил порог лаборатории.
Но почему-то Альберт дослушивает до конца.

Когда Купер замолкает, на несколько мгновений тишина вокруг них становится какой-то уж слишком зубодробительно звенящей. В ней растворяется колким отзвуком треск ламп под потолком – но в то же время ему кажется, что на эти несколько секунд все застыло в ожидании.
Розенфильд первым разрывает зрительный контакт, глядя куда-то за спину Дейла. А Купер как будто бы все еще слышит в голове отголосок своих же собственных слов.

Мне нужна твоя помощь.

И даже несмотря на то, что Дейл прекрасно понимает – Альберт это совершенно не тот человек, которого стоило бы о таком просить, а тем более после всего произошедшего – он все равно не мог поступить иначе.
Потому что он знает – никто другой помочь просто не в состоянии.

И Купер почти со стопроцентной вероятностью уверен в том, что и Альберт знает это тоже – может быть, не в полной мере. Может быть, только лишь на уровне каких-то своих внутренних и не очевидных ощущений.
Возможно, тот даже знал, что однажды настанет этот день, когда Дейл попросит его о помощи.

За секунду до того, как Розенфильд начинает говорить, Купер уже догадывается о том, что он скажет.
Но в итоге угадывает не все – даже несмотря на свою проницательность и умение видеть далеко вперед, Альберт Розенфильд это вовсе не тот человек, которого Дейл может стопроцентно считывать, стопроцентно читать, как открытую книгу с картинками.
Альберт Розенфильд – это паззл из тысячи и тысячи кусочков.
Даже несмотря на свою открытость, тот все равно остается непостижимым. В этом они похожи в той же степени, в какой и кардинально различаются.

И потому, когда Альберт упоминает свои принципы, Дейл невольно хмурится, глядя на него чуть более внимательно, чем до этого.
Потому что в представлении Купера доктор Розенфильд – это не тот человек, который станет открыто заявлять о своих слабостях.

Но разве можно назвать слабостью стремление к абсолютному пацифизму?
Разве не нужно обладать недюжинной силой духа и характера, чтобы придерживаться этого пути, несмотря ни на что и вопреки всему – даже в те моменты, когда обстоятельства испытывают на прочность, буквально вынуждая сойти с проторенного пути?

Нет. Это, определено, не слабость.

И Купер едва заметно качает головой, внутренне не соглашаясь со словами Розенфильда, но не перебивая его и дослушивая до конца. Когда Альберт ведет плечом с абсолютно определенным и однозначным подтекстом, Дейл тотчас же убирает свою ладонь, опуская ее и невольно сжимая в кулак в каком-то отчаянном жесте.
На несколько секунд их снова окутывает напряженная тишина, в которой даже собственное дыхание кажется каким-то чересчур громким и оглушительным.
Когда Дейл начинает говорить снова, в первую секунду он едва узнает собственный голос. Он не знает, почему.

– На самом деле, Альберт, будь у меня действительно хоть какая-то альтернатива, я бы все равно пришел к тебе. А в данном случае я в принципе не рассматриваю кандидатуру Уиндома Эрла – и не только потому, что тот не занимался этим делом непосредственно. Даже если бы он был осведомлен обо всех деталях, даже если бы присутствовал там – вероятность того, что я бы обратился к нему за помощью, была бы минимальной. Я бы скорее предпочел отправиться туда один, но дело в том, что для того, чтобы разорвать цикл, нужны двое. А ты обладаешь способностью по-настоящему видеть и находить ответы там, где многие натыкаются на тупик или видят не полную картину. Так что твое утверждение о том, что ты якобы бесполезен в поле, я считаю более чем ошибочным, – Дейл подходит чуть ближе, сокращая между ними расстояние. – Можешь называть это как хочешь – даже тибетским мамбо-джамбо, – чуть усмехнувшись, добавляет Купер, повторяя слова самого Розенфильда – однажды тот именно так и описал его особую интуицию вкупе с подчас странным и непонятными видениями.
К этому моменту он уже подходит еще ближе, так же вставая у стола, и кладет на него папку с материалами, слегка пододвигая ту в сторону Альберта – всего лишь на пару ненавязчивых сантиметров – а затем не сразу убирает руку, задумчиво скользнув по ней кончиками пальцев.

– Но я знаю и чувствую, что только вместе у нас есть хоть какой-то шанс разорвать этот цикл перерождений и убийств. Который будет повторяться снова и снова, если мы что-нибудь не сделаем, – продолжает Купер уже чуть тише, подняв взгляд от папки, чтобы внимательно посмотреть на Альберта. – И мне действительно жаль, что тогда все обернулось именно так. Я бы ни за что не попросил тебя о помощи, если бы реально существовал какой-нибудь другой вариант.

+1

5

- Это паршиво. Паршиво, Куп, что ты на столько не доверяешь напарнику, - он прибегает к профессиональному нравоучению скорее чисто автоматически.

По правде говоря, доктор Альберт Розенфильд – последний человек, пожалуй, во всём Бюро, который имеет моральное право и находится в соответствующем положении, чтобы озвучивать подобные комментарии. У него самого никогда не было напарников и не предвидится подобных – его характер и манеру работы не мог и не желал терпеть никто. Альберт работает на всех и ни с кем, он и ничей, и общий одновременно. Конечно, есть эти парни, что к нему приставили в команду, но... Они скорее техники. Выполняют его указания, чётко следуют инструкциям, словно миньоны. Эти парни - его рабочая сила, дополнительные ноги, руки и глаза, а ещё запасная парочка обычных мозгов – и использует он их, скорее чтобы понять, как мыслят остальные, чем в качестве увеличения общих мощностей.

Он не напарник, а потому из первых рук не знает, что это такое и как им быть. Но он был в Академии разве что не лучшим, и прекрасно знает теорию. Он знает так много всяких разных теорий, и именно поэтому он и сам в конечном итоге тот, кто он есть.
Инструмент.

Заметив, однако, изменения в лице Купера, судмедэксперт замолкает и несколько мгновений просто разглядывает его, продолжая игнорировать пододвинутую к нему папку. Может, если игнорировать его достаточно долго.. И тут он вдруг понимает, что дело не только в том, что Купер не доверяет Уиндому (если это действительно так), но в большей степени скорее в том, что Уиндом не верит в Дейла. По крайне мере, вот в том самом сакральном смысле, который требуется для принятия простого и неоспоримого (на взгляд Дейла) факта: их убийца - бессмертный дух охотника, навечно запертый в физическом теле, обречённый на цикличное исполнение единожды проваленного долга.

Почему же Дейл думает, что согласится он?

По той же причине, по которой Розенфильд уже признал однажды своё поражение перед фактами. Спасибо Вселенной хоть на том, что ей хватило сознательности и совести добавить крупицу физического в этот невероятный сверхъестественный коктейль, спаивая воедино мета- и просто физику, то, что находится в сферах высших, недоступных простому человечеству, и то, что можно потрогать, что можно измерить, поймать и засунуть под микроскоп. В таком виде, такой вариации Альберт не чувствует себя хотя бы абсолютно бесполезным и обескураживающе беспомощным перед лицом угрозы и противника, в разы – нет, неизмеримо - превосходящего его по всем фронтам. Подобного он бы просто не вынес. Абсолютной капитуляции того, во что, казалось, всегда можно верить. Науки.

По той же причине, по которой он переступил через себя и пошёл по следу этого монстра, вырезающего сердца ни в чём не повинным девушкам. По которой переписал свой отчёт и решился на эксгумацию, зная, что за этим неизбежно последует.

Потому что он не Уиндом.

Альберт смотрит на файл, бездумно касаясь пальцами того места, где под рубашкой прячется свежий, ещё не до конца сошедший рубец, но вовремя спохватывается и маскирует этот жест за попыткой поправить не нуждающийся в этом галстук.

- Бэдлэндс... – негромко произносит он наконец, открывая папку и проводя пальцем по фотографиям и витиеватым записям Купера. Тот редко что пишет от руки, обычно обходясь диктофонными надиктовками и последующими расшифровками Дайаны, аккуратно отпечатанными на машинке. Это что-то новое. – Я, надеюсь, ты помнишь, что это территория в больше, чем триста семьдесят девять тысяч квадратных миль, Куп. Даже если... – он закрывает глаза и делает глубокий вдох, призывая себя к порядку и заставляя хотя бы пытаться мыслить здраво, применяя ко всему этому чудовищному делу материальный подход, – принять во внимание легенду и сосредоточиться на том участке, где расположены давшие название Парку формирования, у нас всё ещё остаётся.. – он снова прикрывает глаза, но теперь уже вспоминая, а не рефлексируя, - что-то в районе ста тысяч квадратных миль. Пожалуйста, скажи мне, что нам на самом деле не нужно ехать в Бэдлэндс Нейшнл, и мы обойдёмся фотографиями и картами. Я не в настроении бродить по прериям, грустно вздыхая и изображая Всадника без головы.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-08-17 16:42:54)

+1

6

При упоминания Уиндома, Дейл невольно хмурится и поджимает губы, осознавая, насколько, наверное, его слова могли прозвучать сомнительно. А затем, покачав головой, Купер поднимает взгляд на Розенфильда и отчасти даже виновато улыбается уголком губ.
– Альберт, боюсь, в данном случае вопрос доверия не является первостепенным, – уклончиво отвечает Дейл все с той же улыбкой. – На самом деле, все гораздо проще – Уиндома просто не было там. Он не видел всего этого, не столкнулся лицом к лицу… Знаешь, Альберт, иногда я думаю о том, что мы теперь в буквальном смысле неразрывно повязаны с этим делом. По крайней мере, ровно до тех пор, пока мы раз и навсегда не разорвем этот цикл.

Но на самом деле Дейл понимает, что в одном он не может в полной мере и до конца признаться даже самому себе – не то, что Альберту.
Он действительно не хочет делиться этим с Уиндомом. Не хочет по причинам, которые пока что не может определить сам – которые строятся лишь на ощущении.
Ощущении того, что Эрл не тот человек, которому стоит рассказывать о таком и с которым в принципе стоит идти в такую сомнительную, непонятную, но, определенно, необходимую экспедицию.

Возможно, все эти ощущения ошибочные.
Дейл хочет, чтобы в итоге все так и оказалось – но помощь он все равно просит у Альберта.
Потому что он обладает тем, что самому Куперу недоступно; обладает определенными знаниями и тем самым видением, которое и может помочь им достигнуть конечной цели.
А затем Дейл замечает мимолетное и, скорее всего, неосознанное движение Розенфильда – то, как он касается пальцами своей груди именно в том месте, где…

Он до сих пор помнит тот день так, как будто бы тот был только вчера – насколько бы затертой и клишированной ни была эта фраза.
Правда, еще некоторое время после Дейл не мог осознать в полной мере все случившееся. Шок и адреналин в крови соединились в чересчур ядерную смесь – в какой-то момент Купер начал действовать на автомате. И именно этот автоматизм и какое-то неосознанное, но хладнокровное владение ситуацией в какой-то степени и помогло.
Сейчас, по прошествии нескольких месяцев, Дейл уже может более или менее оценить свои собственные действия. Как и может полноценно ощутить вину за то, что Альберт тогда оказался там. После столкновения с охотником ему не удалось выйти абсолютно без урона.
Именно это чувство вины и заставило Дейла притормозить перед тем, как переступить порог лаборатории и начать вываливать на Альберта все свои теории и предположения. Но именно оно в итоге и оказалось задвинутым на второй план – потому что на этот раз он ни за что не допустит повторения чего-либо подобного.

– Да, Альберт, я в полной мере осознаю необъятные масштабы всей территории Бэдлендс, – кивает Купер в ответ на слова Розенфильда. – И за все это время, что я изучал различные фотографии, мне уже кажется, что как минимум половину всей площади я выучил практически наизусть… Но дело в том, что для того, чтобы разорвать цикл перерождений – и, как следствие, убийств в том числе – нам нужно непосредственно быть там. А если быть точным – отыскать некое сакральное место… Боюсь, Альберт, конкретно сейчас я не могу тебе сказать точно, где это самое место и что оно вообще из себя представляет. Но я уверен в том, что в скором времени найду ответ на этот вопрос. Возможно, тогда, когда мы окажемся в Бэдлендс, но, быть может, и раньше…

Купер молчит пару секунд, а потом вдруг запоздало осознает – его почти с самого начала что-то зацепило в речи Розенфильда, но он все никак не мог определить точно, что же именно. А теперь, когда собственный слух вдруг снова спотыкается о ту же самую непривычность, до Дейла, наконец, доходит.
Альберт, – внимательно глядя на него, медленно и как-то даже отчасти осторожно начинает Купер, слегка склонив голову набок, – должен немного отойти от темы, так как я не мог не заметить изменившуюся форму обращения ко мне… За все то время, что мы с тобой общаемся и работаем вместе, ты обычно называл меня только «Купером» и никак иначе, – произносит Дейл, а затем добавляет с улыбкой: – Но хочу отметить, что сокращенная версия моей фамилии из твоих уст нравится мне гораздо больше.

+1

7

"Иногда я думаю о том, что мы теперь в буквальном смысле неразрывно повязаны с этим делом...", - говорит Дейл.

"Как минимум, пока не разорвём", - добавляет он, но у Альберта уже встают дыбом волосы на затылке. Потому что он вдруг, вопреки всякой логике и здравому смыслу, понимает, что нет никаких "как минимум", нет никаких "пока". Они действительно повязаны этим делом и повязаны навсегда, потому что единожды заглянув в глаза Бездне и узрев Голубую Розу, повернуть назад просто нельзя.

И не только потому что такие события в жизни неизбежно оставляют значимый и непроходящий след. Они не только меняют смотрящего, но и ставят перед ним экзистенциальный вопрос - сможет ли он в следующий раз пройти мимо? Остаться в стороне, когда настанет момент? Когда выходящее за привычные, "скучные" человеческие рамки Зло нанесёт новый удар? Или вот как сейчас - когда, чтобы остановить кажущуюся вечной череду убийств, страданий и боли, нужно переступить через себя, свои принципы, все свои устои и просто.. поверить?

Они повязаны с Дейлом. Повязаны той историей, той тайной, что знают теперь только они, Гордон и, может, другие члены оперативной группы Розы, но больше никто. Повязаны так, что Альберт прекрасно теперь знает - позови его Дейл за собой снова, хоть в самое пекло, хоть прямиком в Ад, и он, несомненно, пойдёт не оглядываясь.

И всё же это не значит, что подобное даётся ему исключительно легко. И поэтому, когда Купер говорит про какое-то сакральное место, которое им нужно отыскать в треклятом парке, он с трудом удерживается от смешка. Только обхватывает себя за талию одной рукой, а второй прикрывает глаза и отворачивается чуть в сторону, мучаясь вопросом - как, как, чёрт возьми, он умудрился дойти до этого. Как дал себя уговорить, как позволил Гордону так легко и просто обвести себя вокруг пальца? Он бы никогда в жизни не согласился ни на что подобное, знай он заранее, что ждёт его в Филадельфии. Подумать только, Коул выждал два с половиной года после его непосредственного перевода, чтобы наконец бросить его, как учащегося летать птенца со скалы, в то, для чего он и собирал тогда новую команду.

Гордон Коул, как заправский кукловод, собрал их всех под одной крышей, а потом начал потихоньку приобщать. Несмотря на то, что их шеф производит диаметрально противоположное впечатление, он - отличный психолог и первоклассный манипулятор. Возможно, это именно те качества, что требовались для человека его звания и положения. Возможно, будь он хотя бы в половину не так хорош, ничего бы этого не произошло. Не было бы никакой Голубой Розы, никакого дела Мэддисон, никакой Филадельфии, ни-че-го. Значит, не было бы и Честера, не было бы и Купера. И все те монстры - в фигуральном и, судя по всему, иногда вполне буквальном смысле - всё ещё разгуливали на свободе. Ещё три девушки бы умерли от руки Хаверфордского потрошителя - так его обозвали СМИ, когда часть деталей расследования просочилась на публику. И Бог знает, что ещё - сколько он таких, вполне обычных, но не менее опасных, упрятал за решётку, пусть и опосредованно?

Проблема Альберта Розенфильда сейчас была в том, что его представления о мире, его принципы, его научный подход на его должности, в его положении перестали быть его личными. От них начали зависеть другие люди - агенты, которые с ним работали, жертвы (нынешние, бывшие и возможные), чьи интересы он поклялся отстаивать и защищать, и в конечном итоге истина, докапываться до которой он собирался, записываясь в Бюро. Он не мог более эгоистично цепляться за собственное мировоззрение, когда ставки были столь высоки. Когда на него надеялись, на него смотрели, от него просили помощи.

Но и легче от этого осознания не становится.

Он думает о том, как же это даётся Дезмонду. И даётся ли? Они никогда не обсуждали с Честером эту самую Голубую Розу и её значение - Чет просто пару раз обронил отсылку на этот образ, многозначительно глядя на Альберта, но правда в том, что для общения у них было море других тем. А теперь он собирается обязательно спросить его. Если они с Купером вернутся с необозримых просторов Бэдлэндс. Почему-то уже сейчас ему не кажется, что эта поездка будет простой и быстрой. Не может она быть такой - ничто из того, в чём замешан Купер, не может быть простым; ничто, требующее исследования бескрайних пустошей национального парка, не может быть быстрым.

А потом Купер говорит это. В его голос закрадываются совсем иные интонации, а в глазах появляется какой-то особый блеск, и от этой смеси - слов и сопутствующих спецэффектов - у Розенфильда краснеют и горят уши. Чёрт бы его побрал, этого агента Бойскаута и его.. всё.

Судмедэксперт буквально замирает, уперевшись взглядом в разложенное на столе содержимое папки. Он действительно это сделал? Сказал вслух? Назвал его "Куп"? В самом деле? Что за идиотство и фамильярность? С учётом того, как далеки они друг от друга в профессиональном и общечеловеческом плане - к чёрту все эти повязанности, они за прошедшие три месяца почти не разговаривали! - обращаться к Куперу сейчас так было как минимум странно. Любой другой человек на его месте одёрнул бы Розенфильда за подобное. Но в этом-то и вся беда - Купер не был любым другим. А ещё, к вящему ужасу Альберта, на самом деле он был чертовски очаровательным.

Всё это время пелена раздражения и неприязни, что он питал к через чур уж жизнерадостному и не по-человечески странному молодому агенту, действовала как своеобразная защита от его чар. Увы, это оказалось не надолго. А чары - слишком сильными, чтобы им могло полноценно хоть что-то противостоять.

- Всё ещё не "просто Дейл", так что не слишком-то обольщайся, - Розенфильд позволяет себе коротко улыбнуться одним уголком губ, бросая взгляд в его сторону, а затем быстро возвращается к более насущному. - Значит, нам нужно быть там. Это сколько? Примерно сутки в дороге от Филадельфии? Разумеется, вряд ли мы собираемся провести двадцать четыре часа в машине - даже если ехать по очереди, это слишком изнурительно и на месте от нас в итоге будет мало толку. Двое суток на дорогу? Допуская, что в процессе у тебя внезапно раскроется этот твой третий глаз, и ты укажешь место точно - оставим дискуссию о том, как это работает, если оно сработает, - на потом, но нам надо будет до этого места добраться. Сомнительно, чтобы нам позволили шнырять по "сакральным", - Альберт поднимает вверх обе руки и делает пальцами характерное движение, изображающее скобки", - местам без разрешения старейшин Сиу, а это значит, нам придётся тащиться в резервацию к любителям перьев и только потом.. Ты хоть представляешь, сколько времени мы убьём на эту авантюру? Что на это скажет Гордон?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-08-20 16:24:45)

+1

8

«Все еще не просто Дейл, так что не слишком-то обольщайся», – произносит в ответ Альберт, и Купер вдруг понимает, что и сам не может сдержать короткой, но абсолютно искренней улыбки.

На самом деле, если так подумать, то в Бюро просто Дейлом его практически никто и не зовет – только, может быть, Дайана, в моменты наивысшего раздражения (Дейл уже давно отметил эту закономерную тенденцию).
В остальном же – все предпочитают обращаться к нему исключительно по фамилии. Когда спустя некоторое время Дейл заметил эту особенность, то это его порядком позабавило – и в то же время заставило вспомнить о том, как в юности ему самому не особо нравилось собственное имя. Хоть и подобное умозаключение пришло ему в голову как раз в тот момент, когда его эксперимент с депривацией сна был в самом разгаре, а, значит, нельзя говорить о том, что это была осознанная и в полной мере адекватная мысль. Ни до, ни после этого случая Купер не задумывался о том, насколько ему на самом деле нравится собственное имя, а воспринимал его как нечто само собой разумеющееся.
Тем не менее, спустя пять с лишним лет всевышнее провидение решило сыграть с ним подобную шутку.

А теперь вот это Куп – еще и произнесенное агентом Розенфильдом.
На мгновение Дейл вдруг задумывается о том, что ему в какой-то степени не хватало этого. Этого своеобразного общения с Альбертом – пусть формально они и были знакомы всего лишь около полугода, а половину из них и вовсе практически никак не коммуницировали. Но именно эти три месяца и позволили Куперу прийти к такому выводу.
Теперь же, разговаривая с Розенфильдом один на один, осознавая, что тот его действительно слушает и слышит, Дейл чувствует, что все вновь встало на свои места – если так вообще можно выразиться в их случае.

Он ощущает в голосе Альберта явные оттенки скептицизма и сомнения, но так же Дейл чувствует – Розенфильд уже практически согласился на эту сумасшедшую (по общепринятым человеческим меркам) авантюру.
Понимает, что особого выбора у него нет? Альберт мог (попытаться) выставить его из лаборатории еще до того, как Купер открыл бы рот, но он не то, что не выгнал его, а даже дослушал до конца.
Или же подсознательно чувствует, что с этим нужно разделаться раз и навсегда – замкнуть круг, разорвать цикл, чтобы перестали мучить воспоминания и перестало зудеть где-то в солнечном сплетении от незавершенности и неразрешенности?
Потому что Дейл чувствовал то же самое все эти три месяца. Он знает, каково это – не высыпаться неделями и мучиться от непрекращающихся снов, граничащих с кошмарами. Таких снов, после которых не можешь толком понять – действительно ли то было всего лишь сном, а не каким-то воспоминанием?
Или того хуже – предсказанием?

– Альберт, я целиком и полностью осознаю, что это мероприятие может быть в некоторой степени проблематичным в плане реализации, – кивает Купер в ответ на слова Розенфильда. – Тем не менее, по моим примерным расчетам, четырех дней нам вполне может хватить – если учитывать еще и возможные форс-мажорные обстоятельства, которые могут возникнуть и потребовать незамедлительного решения, – добавляет Дейл, замолкая затем на несколько секунд, отпустив взгляд на разложенные на столе материалы. – И я думаю, что Гордон не будет сильно уж против и не откажется освободить нас от наших непосредственных обязанностей на несколько дней. Так хотя бы есть вероятность, что нам все-таки удастся закрыть это дело – пускай не официально и формально, но все же. В любом случае, Альберт, позволь мне самому решить этот вопрос и договориться с Гордоном. Я не думаю, что он будет категорически против.

На самом деле, изначально во всем этом разрешение Гордона Коула волновало Дейла в самую последнюю очередь – зная весьма неординарную личность их супервайзера, можно было с легкостью предположить, что реакция того будет, вероятнее всего, положительной.
Иногда Куперу казалось, что они с Гордоном понимают друг друга не то, чтобы с полуслова – вообще без слов. И порой даже не нужно было никаких особых замудренных знаков и жестов, никаких разговоров на повышенных тонах.

На несколько секунд в лаборатории вновь повисает тишина – но уже не подкрашенная напряжением и раздраженностью.
Дейл поднимает осторожный, но внимательный взгляд на Альберта, пока тот рассматривает все те заметки и записи, что Купер собирал все эти недели. Купер глядит на него так, словно Розенфильд все еще может сказать ему решительное и бесповоротное «нет» – но на самом деле он уже практически уверен в том, что Альберт в деле.
Это осознание кажется таким естественным и закономерным, что почти сбивает с толку – но вместе с тем Дейл чувствует, что, возможно, самая трудная часть уже пройдена. Разговор с Гордоном не займет много времени и не потребует долгих разъяснений – отчего-то Купер в этом более чем уверен.

– Альберт, – наконец, произносит он, все так же внимательно глядя на Розенфильда, – я правильно понимаю – я действительно могу рассчитывать на твою помощь?

+1

9

Позволить ему самому разобраться с Гордоном? Да ради Бога. Альберт ни на секунду даже не задумывается о том, чтобы заявиться в кабинет Коула с этой вот папкой и предложением по наитию сгонять в национальный парк с теоретической, но крайне туманной возможностью полуофициально закрыть одно из дел. Или насобирать кучу проблем на свою голову, что куда как более вероятно. Он скорее предложит Коулу отправить себя на психологическую проверку, если только однажды помыслит о подобном.

Серьёзно, такого рода приключения могут в итоге вылиться во что угодно.
Оптимизм, уверенность и рвение Купера просто обескураживающи – он, судя по всему, даже не предполагает, что в процессе что-то может пойти не так. Не говоря о такой банальности как общение с представителями общины Сиу, коренными индейцами, которые на инстинктивном уровне питают не самые лучшие чувства к правительству, им предстоит ещё и поиск теоретически существующей иголки в географическом стоге сена размером с национальный парк. Розенфильд тихонько благодарит судьбу за то, что Куперу не приснился Йеллоустоун или Йосемити. А ещё они могут в очередной раз даже наткнуться на убийцу, и не важно, кто он там по сути – перерождённый дух или вполне себе обычный живой человек из плоти и крови – кончиться это может в этот раз не так радужно, как в прошлый. Ему повезло один раз, ожидать второго было более чем нагло. И это только один из сценариев, одна из проблем.

Бойскаут как-то слишком далёк от реальности и всех её приземлённых деталей. Альберт хмурится, глядя ну кусочек карты – неужели именно поэтому Коул приставил к нему его, Розенфильда? Пацифиста, и это полный бред и какая-то совершеннейшая оплошность, но во всём остальном человека рассудительного и конкретного. Гордон, судя по всему, чётко уверен в том, что пока Купер таращится в небо или внутрь себя, или куда он там смотрит и видит всю эту чертовщину своим третьим глазом, - Альберт будет держать его за руку и следить, чтобы тот не шагнул сослепу в какой-нибудь люк. Или в пропасть с края.

Патологоанатом задумывается о том, как и когда он успел превратиться из эксперта-криминалиста в собаку-поводыря. А потом – о том, на сколько это плохо и плохо ли вообще. Мир – странное место и порой в нём действительно творится ещё та чертовщина: дети убивают родителей, родители травят детей; женщина натаскивает собак на бегунов в парке, а потом перемалывает в протеиновые коктейли их печень; незнакомцы в поезде договариваются избавить друг друга от насущных проблем, чтобы не возникло подозрения; ассистент важного учёного вырезает целый список подопытных, чтобы скрыть провал опытов; бабушка расстреливает недавно найденного внука из дробовика, потому что считает, что его прадед и отец были монстрами, а значит, и из него не выросло бы ничего путного.

На его столе даже за столь небольшой срок официальной работы побывало столько людей разных возрастов, пола и расы, и они прибыли к нему по такому вороху разнообразных причин, что порой верить в то, что в природе есть какое-то высшее Зло, управляющее всеми, отчасти даже хотелось. К сожалению, глядя в глаза фигурантов, а порой и самих следователей – коллег агентов или представителей местных властей – он чаще видел, что человечество и без того вполне справляется само. Ему не нужна внешняя рука, не нужно дополнительного, сколь угодно осмысленного мотиватора – в человеке и так уже всё есть. А для насилия и причинения боли ему подчас и не нужен никакой смысл.

Сколько из тех, кого он вскрыл, даже не были целью злодеяния, а "так" - сопутствующим ущербом, случайными жертвами перестрелок, передозировок, некачественного производства и очистки товара, чих-то чужих разборок, распрей и проблем. Люди страдали и умирали не потому что в мире было вселенское зло, а потому что в нём было слишком много безразличия, жадности и зависти. Самые обычные пороки человеческой плоти, ничего сверхъестественного, Дэйл, абсолютно ничего...

Альберт и сам не замечает, как его пространные размышления формируются в адресную реплику. Слава богу, та так и остаётся звучать всего лишь в голове, но Розенфильд всё равно слегка вздрагивает, когда Купер заговаривает с ним снова.

- Чтобы ты понимал, - чуть ворчливо отзывается патанатом, собирая материалы в единую стопку и укладывая обратно в папку, - я еду не потому что верю во все эти твои легенды – кто вообще придумал отправлять убивать чудище слепого воина? Видимо, среди индейцев в те времена уже тоже были клинические идиоты, - он вздыхает и коротко подвигает папку обратно Дейлу. – Просто кто-то должен присмотреть за тем, чтобы твой крестовый поход не вышел нам всем боком.

Чтобы побыть твоей нянькой.
Чтобы ты ни во что не вляпался.
Чтобы.

Чтобы кто-то отделил зёрна от плевел, когда у Купера снова начнутся закидоны.
Эксперт вспоминает работу над делом Мэддисон. Именно он интерпретировал и систематизировал, обращая в более подходящее для восприятия, а значит, и использования следствием всё то, что генерировал Купер своим нестандартным подходом к процессу с более, чем широкими взглядами на методы ловли преступников и добычи фактов. Ему тогда даже некогда было задуматься над тем, как же с ним умудрялся работать агент Эрл, который подобными ребусами, кажется, особо не увлекался. Да и не производил он впечатление второго номера в партии. Это Альберту по долгу службы всегда стоять за спиной ведущего следствие агента, Эрл же привык стоять впереди сам – мужик вовсе даже не был лишён тщеславия, так что зелёный, но такой активный и чрезмерной специфический в работе Купер вполне рано или поздно мог встать у него поперёк горла так или иначе.

Позже ему уже просто было не до того. Да и зачем размышлять о подобном? В конце концов, это были вовсе даже не его проблемы, а Гордона и этих двоих – пусть как-нибудь разбираются сами. Альберт эксперт в криминалистике, а не психологии и тонкости человеческих взаимоотношений. Сам он предпочитает только один их тип – никаких.

И вот – пожалуйста. Купер.
Одним своим присутствием, одним своим взглядом, а потом и апелляциями к чувству ответственности Розенфильда он ломает этот принцип, ломает всё вокруг, всё привычное и обычное, выстраивая на развалинах простой и понятной реальности какой-то совершенно иной психоделический, полный неопределённости и тонких материй мир.

Что ж, Бэдлэндс Нэйшнл. Южная Дакота.
Как говорили в школе на уроках патриотизма, каждый уважающий себя гражданин, помимо всего прочего, должен хотя бы раз в жизни прикоснуться к прекрасному и лично узреть каменный лик горы Рашмор. Альберт не уверен, что их пути в этот раз пересекутся, но они с Дейлом и не достопримечательностями любоваться собираются. Если уж на то пошло, он всегда может взять с собой открытку и приклеить на окно.

- Мне надо закончить ещё три отчёта, - попытавшись стряхнуть оцепенение, вновь заговаривает Альберт. Он смотрит на часы, чтобы предложить пересечься по результатам общения с Коулом где-то в районе ...лучше бы следующего утра - Гордон-то вообще ещё на работе? - но вдруг зевает неожиданно даже для себя самого. – Ну, вот, мне уже скучно, а мы ещё даже не начали. В любом случае, - патанатом грациозно выпутывается из халата и бросает тот на спинку стула, - не помешает чашка твоего любимого гадостного кофе. Идём, составлю тебе сомнительную компанию по дороге к кофеварке. А дальше уж как-нибудь сам.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-09-06 10:11:11)

+1

10

Дейл вдруг понимает – самое сложное позади. Альберт уже согласился – не поддался, как можно было бы подумать, а на самом деле поверил.
Отчего-то Купер чувствует едва ли не облегчение – и вместе с этим как будто бы ощущает троекратно возросшую уверенность в себе и своих собственных предположениях. Розенфильд хоть и отзывается в своей привычной ворчливой манере, отвечает в максимально скептичном тоне – но Дейл почему-то твердо уверен в том, что Альберт бы ни за что не согласился, если бы действительно не верил во все эти мифы и легенды. Пусть тот и прямо говорит, что все это чепуха и бредни

По крайней мере, самому Куперу отчаянно хочется так думать.

И на мгновение он вдруг задумывается – а если бы он действительно сперва обратился за помощью к Уиндому? Как бы к подобному отнесся он? Что бы он ему сказал?

За все то время, что Дейлу выпало поработать с Эрлом, он так и не смог понять, как же тот относился к тем порой нестандартным, выходящим за рамки привычного понимания методам, которые Купер, так или иначе, применял в своей работе. И если изначально позиция того же Альберта была кристально чиста и понятна, то с Эрлом все было гораздо более туманно.
Он никогда не говорит Дейлу напрямую, что тот несет абсолютнейшую чепуху – и лучше бы ему, на самом деле, пойти провериться к соответствующему врачу. Нет, он никогда не говорит такого – даже не намека не проскальзывает в его словах.
Однако стоит Дейлу в ходе расследования сказать что-то неоднозначное или вынести какое-нибудь внезапное предположение, Эрл словно бы меняется в лице. Как и меняется и сам его взгляд. Это бывает почти незаметно – и длится ровно с полсекунды. Но всегда Купер чувствует это изменение самой кожей – по ней как будто бы пробегает едва уловимый, но ощутимый и продирающий до костей холодок.
В такие моменты Дейлу невыносимо хочется отвести взгляд – ему, который обычно никогда не чурается прямого зрительного контакта.

Но это наваждение проходит так же быстро, как и наступает – а потом Уиндом обычно выдает какую-то пространную общую фразу – как будто бы даже понимающую и полную солидарности –  но выдает ее таким тоном, как будто бы присмиряет душевнобольного. Иногда он даже кладет Куперу ладонь на плечо – и в такие моменты его посещает невольное и непреодолимое по своей силе желание сбросить эту ладонь.
Иногда Дейлу кажется, что Уиндом ведет какую-то свою особую игру – очередную партию в шахматы, только теперь в реальной жизни, вышедшую за пределы доски.
Иногда Дейл думает, что, возможно, он всего лишь преувеличивает и просто что-то не так понимает. Но предчувствия и инстинкты на все лады вопят совершенно противоположное.

По крайней мере, на этот раз Купер знал наверняка – он бы скорее пережил возможный категоричный отказ Розенфильда, чем разговор на эту же тему с Уиндомом.
Можно ли считать это недоверием? Быть может, Альберт действительно прав, а Дейл попросту отказывается признавать очевидное?
Возможно, стоило бы поделиться с Розенфильдом своими опасениями?..

Но Купер едва ли не одергивает себя на этом моменте – нет, не сейчас. На данный момент у них есть проблемы поважнее.
Пусть добиться согласия Альберта было половиной дела, но впереди еще как минимум разговор с Гордоном – а следом за этим сборы в дорогу, едва ли сравнимую с теми же походами в лес с ночевкой в лесу, которые Дейл практиковал еще будучи бойскаутом.
Интересно, понадобится ли ему в этой поездке хоть что-нибудь из того, чему он научился в юности?

Он вдруг задумывается об этом, собирая все бумажки обратно в папку, и попутно чуть улыбается на фразе Альберта про крестовый поход. По правде говоря, он и сам пока что смутно представляет, чем эта их поездка может окончиться, но Купер мудро решает справляться с проблемами по мере их поступления. Пока что теперь впереди маячит предстоящий разговор с Коулом – который, судя по всему, уже будет завтра. Кажется, он видел, как шеф покинул Бюро с полтора часа назад так точно.

И пока Розенфильд выпутывается из своего халата, Дейл вдруг неожиданно для самого себя подмечает, что до этого он ни разу не видел Альберта исключительно в рубашке – без дополнения в виде того же халата, пиджака или же плаща.
До того, как Купер успевает задуматься о том, почему ему такое вообще пришло в голову, очередная реплика Розенфильда снова заставляет его фыркнуть себе под нос.

– Как по мне, Альберт, то компания более чем подходящая, – с улыбкой произносит он, толкая дверь. – И на самом деле, мне кажется, что за последние пару месяцев качество кофе заметно улучшилось, – продолжает Дейл, пока они идут по коридору. – Конечно, есть вероятность, что мои вкусовые рецепторы просто адаптировались к этому специфичному привкусу… Но после той чашки кофе, что мне не посчастливилось попробовать на одной из заправок по дороге из Абингтона, мои критерии оценки качества здешнего кофе несколько сместились. Тот был просто каким-то кошмаром, настоящим преступлением против хорошего вкуса, – удрученно качает он головой, а затем все же возвращается к тому, с чего, собственно, и хотел начать:

– Альберт, могу я предложить тебе свою помощь с отчетами? В качестве компенсации за то, что отнял у тебя время.

0

11

- Адаптировались или атрофировались, - улыбаясь одним уголком губ отзывается Розенфильд, шествуя по направлению к комнате отдыха, - такой вариант тоже исключать нельзя.

Это, разумеется, почти шутка.
Балуется ими патологоанатом из седьмой аутопсийной настолько редко, что все случаи, пожалуй, можно пересчитать по пальцам одной руки. Обычно он не разменивается на них, считая пустой тратой времени, которое можно (и нужно) было бы применить с куда большей пользой. Но всё же... работа с некоторыми людьми накладывает свои особые отпечатки даже на него. Он видит со сторон и ощущает на себе, как работает тот же Честер Дезмонд, и самому Альберту нравится, когда тот уместно и остроумно шутит. И пусть это считается даже им самим потерей нескольких, возможно, драгоценных секунд, но всё же порой он не удерживается от того, чтобы поднять голову от своего занятия и в который раз внимательно всмотреться в его, безусловно, привлекательное лицо.

Чет являет собой, наверное, самый первый и главный пример того, насколько ошибочным может быть первое впечатление. Он статен, красив, как чёрт, и невероятно обходителен, не говоря уже о том, что умён и порой пугающе проницателен. Меж тем, у многих с наскока создаётся ощущение, что он – нежная гиперучтивая фиалка, созданная для любви и соблазнения, строго следующая при этом букве закона и правил. И если люди начинали взаимодействие с ним, исходя именно из этих предположений, их ждала неожиданная развязка. Альберт получал особое эстетическое удовольствие от смены выражений лиц тех, кто внезапно для себя наталкивался на истинного специального агента Дезмонда.

Розенфильд не дурак и понимает, что, пожалуй, из всех приписанных к Филадельфийскому отделению Бюро агентов, больше всего ему импонирует работа именно с Честером. Значит, в его подходе и этих вот периодических шутках есть что-то особое, что-то располагающее, сглаживающее возможные трения и накал. Купер – в сущности не плохой парень, искренний, ещё горячий по молодости лет, полный не всегда здорового энтузиазма и искренних благих намерений. Беда только в том, что то ли в силу неопытности, то ли непрошибаемой ничем и ничем не сгибаемой наивности, он не помнит – или отказывается принимать – тот факт, что благими намерениями дорога вымощена исключительно в Ад.

А ещё он странный. Да. Чертовски странный.
Судмедэксперт пока никак не может взять в толк, как человек может быть одновременно таким позитивным, уютным и светящимся, и вместе с тем вызывать смутное ощущение тревоги, дрожь в коленках и – в случае с Дайаной Эванс – бессонницу и кошмары по ночам.

Дейл Купер – их маленький тихий омут, в котором, судя по всему, водятся по-настоящему дикие и здоровые черти. И к нему, помимо очевидного и логичного, его же и зарекрутившего в своё время, Эрла приставили ещё и малышку Эванс, а затем и его, Альберта. По сравнению с непривычно самостоятельным и страшно этим гордым Дезмондом, Купера словно обложили со всех сторон подушками, окружили невероятной заботой и вниманием. На сколько же на самом деле сильно ценит его Коул? Кем он его вообразил?

Меж тем до него добираются рассуждения об очередном испробованном Дейлом на какой-то из заправок кофе. Розенфильд почему-то абсолютно уверен в том, что стоит ему попросить уточнить, где именно, Дейл без запинки укажет место, назовёт имя обслужившей его сотрудницы – разумеется, если кофе был не из автомата – и даже скажет, сколько конкретно бензина он залил и почём. А если не скажет это всё прямо сейчас, то обязательно откопает нужную кассету.

Против собственной воли патанатом задумывается о том, что ждёт его в этой поездке – безумное приключение, погоня за легендой и волшебством в, наверное, худшем его проявлении – монструозном. Купер, пади, воображает, что они – словно те древние охотники из давно полузабытых, а потому на половину исковерканных легенд, к настоящему моменту содержащих едва ли процентов двадцать первоначальных "фактов". На сколько им можно доверять? На сколько можно по ним ориентироваться? Что они будут делать на месте, когда станет очевидно, что они двое – всего лишь современные люди, один из которых к тому же ещё и не носящий при себе оружия и презирающий насилие пацифист, а второй – зелёный агент вот только-только из Академии, и никаких волшебных медицинских стрел у них при себе нет?

А ещё – о том, что дорога рискует превратиться в гастрономическое путешествие, перемежающееся пространными или зубодробительно точными диктофонными записями, фиксирующими всё что можно, что не нужно и даже порой что нельзя. Альберт никогда сам не интересуется такими деталями – только подробности смерти жертв он изучает в буквальном смысле под микроскопом так подробно, на сколько это возможно, что же касается мира живых, его собственного мира... У него и в нём было не так много. То немногое, что всё же есть есть - внешнее, привнесённое туда, как ни странно, Честером. И вот теперь специальный агент Купер грозится заполонить собой всё остальное.

Он настолько теряется в лабиринтах собственных мыслей и ощущений, что сперва даже пропускает последний вопрос. К этому моменту они уже доходят до пункта назначения, и Розенфильд секунд пятнадцать хмуро и осуждающе глядит на пустой кофейник прежде чем с недовольным выдохом ожить, закатать рукава рубашки и приступить к процессу возобновления кофейных запасов.

- Ммм? – тем не менее его разум привык фиксировать происходящее в пассивном режиме – очень удобно, когда коллеги обожают болтать, создавая подобие белого шума из своих рассуждений вперемешку с запросами, пока он проводит вскрытие или изымает улики как-то иначе. Поэтому он сам собой прокручивает последнее услышанное и ищет там какие-то слова-маркеры, за которые мог зацепиться. Осознав общий тон вопроса, Альберт бросает на Купера вопросительно-издевательский взгляд через плечо и чуть вздёргивает брови. – Так соскучился по моему ворчанию, что жаждешь провести со мной остаток вечера и потенциально пол ночи?

Он хмыкает и заканчивает споласкивать кофейник, протирает колбу, заправляет фильтр свежей порцией сомнительного молотого кофе и щёлкает кнопкой. Ладно, шутки в сторону, а то даже ему самому это всё начинает напоминать неуместный и слишком обломный по всем фронтам и параметрам флирт. Немного подобного в жизни, конечно, не вредило ещё никому, но его... скажем так, предпочтения во всём Бюро известны только Дезмонду, и Альберт предпочитает, чтобы так и оставалось. Для всего остального у них с Купером недостаточно хорошие отношения, и это смотрится и звучит, наверное, странно. Впрочем – он уже успел заметить – в случае с Купером всё становится несколько другим и воспринимается несколько иначе.

-  По правде говоря, - произносит судмедэксперт уже восстановившимся, своим почти обычным, исключительно деловым и слегка ворчливым тоном, - там не так много, как может показаться. Их действительно осталось именно закончить. – Впрочем, какого чёрта! Коул же не устаёт ему повторять, что парню надо учиться. - Однако, если ты серьёзно, то, пожалуй, я нашёл бы тебе применение. Ты ведь умеешь печатать на машинке?

Кофейник меж тем наполняется почти под завязку, так что Розенфильд берёт из шкафа первые попавшиеся фирменные кружки – ну хоть остальную посуду за собой помыть не забыли – и разливает по ним горячую тёмно-коричневую жижу. О сливках в такое время в таком месте даже и мечтать бессмысленно, а Дейл – он уже выучил – пьёт свой кофе чёрным, как самая безлунная ночь, посему Альберт просто протягивает ему одну кружку. После чего обхватывает вторую обеими ладонями и, не утруждая себя выбором более привычного для обычных людей сидячего места, устраивается на углу стола так, как удобно ему одному. В каком-то смысле он уже не единожды принял свою участь в форме Дейла Бартоломью Купера, а вот теперь приготовился испить чашу этого бремени до дна.

- Ну, давай, - говорит он, впиваясь в Купера сосредоточенным, совсем едва-едва нахмуренным и очень серьёзным взглядом, продолжая сжимать в обеих руках свою кружку. - Рассказывай. Как ты вышел на Бэдлэндс?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-09-07 13:39:29)

+1

12

♪ ♫ ♪



Соскучился?
На мгновение Купер задумывается об этом, пока Альберт занимается проблемой отсутствующего кофе.
Предлагая свою помощь, он преследовал исключительно альтруистические цели, но подобный вопрос Розенфильда, хоть и с явно проскользнувшими саркастичными нотками, заставляет Дейла подумать вдруг о том, что, возможно, он своим предложением помощи действительно невольно хочет продлить их сегодняшнюю интеракцию – тем самым компенсируя недостаток общения за последние три месяца и пытаясь как-то выровнять его нечеткое и несколько неустойчивое положение.
По крайней мере, иных объяснений у него нет.

– Возможно, мои навыки печатания не настолько выдающиеся, как у Дайаны, но, думаю, я справлюсь, – с улыбкой заверяет Дейл, принимая кружку из рук Розенфильда и опираясь поясницей о столешницу возле кофеварки. – Тем более, Альберт, вдвоем у нас есть возможность доделать все быстрее и не просидеть до самого утра. Так что я буду только рад помочь.

А затем вопрос Розенфильда практически застает его врасплох своей неожиданностью и внезапностью – Дейл в натуральном смысле замирает с поднесенной ко рту кружкой кофе, так и не успев сделать глоток. Невольно вздернув от удивления брови, спустя секунд пять Купер все же расслабляется, глядя на Розенфильда с заранее виноватой улыбкой на лице, уже предвкушая его возможные возражения и сомнения на этот счет.
Хотя, кто знает? Быть может, в этот раз все будет иначе.

– Скорее всего, Альберт, ты опять назовешь это все «мамбо-джамбо», – фыркает Купер, опуская глаза к кружке и ковыряя ногтем небольшой скол на ее ободке. – Но… Несколько месяцев назад, после того, как то дело отправили в архив, я начал видеть сны. Я не знаю, как это объяснить, Альберт, но я всегда чувствую, когда сны – это просто сны, а когда они что-то значат, даже если на первый взгляд кажутся чем-то совершенно бессмысленным. Так вот, то было как раз второе,  – Дейл чуть хмурится и делает небольшую паузу, некоторое время отстраненным взглядом всматриваясь куда-то прямо, мимо Розенфильда – а затем резко обращает на него внимание, продолжая: – Альберт, ты когда-нибудь замечал, что во снах мы обычно являемся непосредственными участниками событий – так, будто бы все происходит наяву и, соответственно, от первого лица? – голос его звучит чуть ниже, все еще оставаясь на грани слышимости. – Однако в этих снах все выглядело так, будто я смотрю какой-то фильм – я не был действующим лицом или просто сторонним наблюдателем. Я как будто видел все со стороны.

Вспоминать эти сновидения сейчас – это как продираться через вязкий туман своих воспоминаний. Но если обычные сны забываются спустя считанные минуты после пробуждения, оставляя после себя лишь смутный флер, то эти остаются навсегда. Намертво отпечатываются на подкорке подсознания. Выдирать их из памяти – все равно, что доставать с антресолей коробки со старыми фотоальбомами. Поначалу тебе кажется, что ты совершенно позабыл, что в них, но стоит лишь начать пересматривать, так сразу же всплывает из памяти и вырисовывается так четко, словно бы это было несколько часов назад.

– Обычно во сне все кажется каким-то гипертрофированным. Всего как будто бы чересчур и слишком много – но в силу того, что это все-таки сон, то каких-то более реальных ощущений все же иногда недостает. Ты все равно, так или иначе, понимаешь, что это сон, оно ненастоящее, не взаправду – хоть и в какой-то момент об этом можешь забыть, – продолжает Дейл, сильнее обхватывая кружку и пытаясь согреть вдруг продрогшие ладони. – В тех своих снах я видел огромную и необъятную скалистую местность, которая простиралась до самого горизонта – тогда я еще не знал, что именно это за место, но точно был уверен в том, что где-то уже все это видел. В моих снах эти скалы порой были окрашены красными разводами закатного солнца, а иногда я видел их очертания на фоне ночного, невыносимо яркого звездного неба… Альберт, я знал, что это место существует на самом деле, а не просто является плодом моего воображения или каким-то собирательным образом из сего того, что я когда-либо видел. Иногда наш мозг вытворяет совершенно невероятные и потрясающие вещи с нашим подсознанием, однако то был не тот случай.

На мгновение Купер скашивает взгляд на лежащую рядом папку – чтобы собрать все материалы, понадобилась всего лишь пара-тройка бессонных ночей. Однако на то, чтобы собрать из кусочков общую картину, понадобилось гораздо больше времени.
Дейл нечасто задумывался о том, почему его подсознание работает именно таким образом, подбрасывая ему порой довольно смутные и неопределенные образы, на разгадку которых может уйти довольно долго времени. Он никогда не задумывался об этом, потому что воспринимал то, как самом собой разумеющийся факт – то, что являлось его неотъемлемой частью вот уже на протяжение практически всей его жизни.
Никакое знание не дается легко, и именно поэтому мало одного наличия сна – нужно еще приложить некоторые усилия для того, чтобы докопаться до истины и понять, в конце концов, к чему это и что оно все значит. Купер никогда не считал это каким-то особым даром или же невероятной сверхъестественной способностью – в его случае подобное граничило, скорее, с некой данностью, хоть и большую часть времени оно могло так вовсе и не ощущаться.

Перед тем, как снова начать говорить, Дейл все же делает глоток из своей кружки – и на этот раз даже не морщится. Помнится, когда они с Альбертом впервые пересеклись на этом же самом месте, вкус кофе действительно оставлял желать лучшего – а теперь же таким гадким он не ощущался.
Или же его рецепторы действительно атрофировались и стали максимально невосприимчивы.

– Понять, что значит тот или иной сон, это почти то же самое, что расшифровать код – и в этом случае сонники бывают бессильны и абсолютно бесполезны, – коротко улыбнувшись, произносит Дейл, поднимая взгляд, чтобы вновь посмотреть на Розенфильда. – В данном случае ответ был практически у меня на ладони, но я все никак не мог собрать все детали в единую картинку и понять, что к чему. В итоге ответ нашел меня сам – а, точнее, Дайана преподнесла мне его. Она однажды обмолвилась о Бэдлендс в контексте очередной истории о своем брате… – Купер хмурится, пытаясь вспомнить суть того рассказа, но почти сразу же бросает эти бесплодные попытки. – В общем, в тот момент и сложилась вся картинка. Потом лишь осталось оформить ее в красивую и соответствующую рамку.

+1

13

Вас когда-нибудь посещало ощущение, будто только что совершённое безобидное действие повлечёт за собой нечто огромное, невообразимое. Столь массивную череду событий, что она изменит вашу, а может, и несколько близлежащих жизней до неузнаваемости? Как крупнейшая ошибка в вашей жизни, тот момент, с которого начинается всё, следующее дальше, и чего можно было избежать, приняв всего одно, слегка иное решение?

В будущем Альберт частенько будет думать о том, что было бы, просто налей он ему кофе и уткнись в газету, которых на столе тогда было полно, или сосредоточься на поиске съестного дополнения к кофе, проигнорируй возможность задать вопрос и резко откажись от помощи. И раз за разом будет приходить к выводу, что если бы что-то и изменилось, то не сильно. Он бы просто оттянул неизбежное ещё на одну ночь.

Сейчас же, в 78м, сидя на краю стола в комнате отдыха филадельфийского отделения Бюро он, как никогда, понимает, как и почему человечество пришло к идиотскому образу любовных стрел и Купидона. Прагматик и реалист, лучше кого-либо другого в радиусе как минимум нескольких миль понимающий всю химическую биологическую подоплёку человеческих отношений, он всё равно сохраняет способность мыслить образно. А потому он действительно понимает: когда Купер замирает с кружкой у губ, а потом улыбается странной потерянной улыбкой, Альберт против воли ощущает тонкий укол куда-то в самый центр – не сердце, куда-то глубже – едва-едва заметный, словно сделанный тончайшей иглой инсулинового шприца.

Часть его разума думает о привыкании – та кассета с записью, что дала ему Дайана около трёх месяцев назад действительно была странной, отчасти пугающей. Но голос с плёнки воспринимался всё равно иначе и позволял списать многие звучащие с неё вещи на усталость, гиперактивное воображение и чрезмерную восприимчивость молодого агента. В конце концов Альберту тоже снились порой весьма яркие и полные самых разных образов сны, кто знает, какой эффект они произвели бы, запиши он подобным образом хоть парочку. Разница между ними лишь в том, что Дейл безоговорочно верит в реальность и осмысленность своих. В то, что они несут некое послание, содержат в себе указания и намёки, что они выбиваются за границы подсознания и воображения, перестают быть простой переработкой мозгом собранной за периоды бодрствования информации и уходят куда-то в сферу взаимодействия с иными материями.

Но с кассетой и на расстоянии чисто профессионального, офисного знакомства от этого всего можно было отмахнуться, как от назойливой мухи – выключить кассету, отдать Дайане и забыть. Выслушать его бредни за очередным процессом вскрытия, прослушать комментарии при чтении отчёта, захлопнуть папку и выйти. Закрыться в своей лаборатории, в маленькой комнатушке за дверьми морга, накрыть голову подушкой и отключиться. В конке концов, оставить на пороге квартиры, во внешнем мире хаоса, идиотизма и прочего несовершенства, скрываясь в своих нескольких комнатах, словно в коконе. Это эскапизм, который Розенфильду совершенно не свойственен, но тем не менее так можно сделать. Особенно в том, что касается агента Бойскаута и всей его чертовщины, расшатывающей мир Альберта и размывающий границы его строгой и вполне понимаемой реальности.

И вот теперь это.
Теперь он получил инъекцию настоящего, неразбавленного Дейла Бартоломью Купера в самое естество и уже понимает, что теперь от этого, похоже, не избавиться. Мальчишка перед ним слишком искренен, слишком необычен для этого мира вообще, что уж говорить о стенах Бюро, которое занимается не самыми благостными делами остального человечества, в стенах которого водятся люди типа Эрла, а бал правят люди типа Гордона. Он знает его всего ничего, но тем не менее не может отделаться от мысли о том, что Дейл чего-то глобально не понимает (не принимает?) в устройстве. Вот только чего? Мироздания в целом? Людской природы? Или всего лишь самого Бюро? Он столь чист и наивен, что видеть его в антураже специального агента с одной стороны услада для глаз, почти благословение – потому что Альберт ничего не может поделать с собой и тоже маленькой своей частичкой верит в то, что они хотя бы немного, но могут сделать мир лучше, найти ответы, спасти жизни, оградить, а ещё (и это знание он прячет от самого себя, душит и выбрасывает раз за разом за грани осознания) - потому что Дейлу невыносимо идёт костюм. С другой же стороны это странно и страшно, почти психоделически. Дейл с его кровью на руках в тот день, когда они почти поймали убийцу Мэддисон и трёх Джейн – словно младенец, вымазанный кровью, с искажённым страхом лицом, буквально кричащий в беззвучном ужасе - Что я сотворил?

Но он одёргивает себя снова.
Одёргивает каждый раз, когда видит это светлое лицо, омрачённое тяжёлыми думами, когда видит тень, заостряющую его мягкие черты, придающую целеустремлённости и вместе с тем какой-то особой суровости. От неё веет опасностью, обречённостью. А потому Альберт одёргивает себя и развеивает эти мысли – Купер не младенец, далеко нет. Почему он вообще об этом думает?..

Скорее всего ты опять назовешь это всё "мамбо-джамбо".

А как ещё это назвать, если это в чистом виде оно и есть? Особенно, когда речь заходит о легендах и ритуалах? Когда у Купера хватает нервов - или безумия? или наглости? – заявиться прямо к нему в лабораторию и предложить-попросить-в вежливой форме почти потребовать (чем ещё можно считать это заявление "Я лучше поеду один, чем возьму Эрла", кроме как шантажом?) его, Альберта Розенфильда, участия в одном из них?

Если так подумать, то это больше, чем кто-либо когда-либо просил от него в жизни. Это почти прыжок веры, совершить который он должен вслед за молодым агентом, от коего за версту веет ненормальностью, и с которым его связывает ровным счётом ничего. Только то странное дело и чуть не вырвавший ему сердце убийца без глаз.

И всё же Альберт слушает. Внимательно впитывает слова и интонации, улавливая смысл и пытаясь проникнуть куда-то глубже, за него. Сны для Купера явно имеют значение куда большее, чем для других людей, настолько большее, что он провёл в мыслях о них, их сущности и происхождении явно куда больше времени, чем, возможно, стоило для сохранения здоровой и ясной психики. Возможно, достаточно для того, чтобы и его собственное восприятие реальности размылось настолько, чтобы эти самые сны стали неотъемлемой её частью, составным элементом.

Отдыхает ли он вообще? Отдыхает ли его разум? – вдруг возникает странная мысль, пока взгляд патанатома опускается на руки агента на кружке. Ему хочется накрыть эти руки, сжать их не столько в знак поддержки, сколько подчёркивая свою реальность и присутствие, создавая для Дейла некий якорь из тепла и ощущений, которого ему, кажется, не хватает порой. Эта мысль неправильная и чрезмерная – кто он такой для этого? И вообще, и в частности. Кроме того, не будь между ними совершенно явного глубинного различия и правил этикета, подобные вещи совершенно однозначно запрещались в Бюро. Возможно, да нет – скорее всего – это к лучшему. Что же до Альберта, то, несмотря на все свои правила, ему не впервой увлекаться кем-то недоступным. Это пройдёт. Всегда проходит.

Он так во всё это погружается, что почти вздрагивает и поднимает на агента глаза, когда Купер снова произносит его имя. Он вообще часто это делает – обращается к собеседнику по имени разве что не в каждом предложении, словно боясь утратить контакт или же наоборот желая упрочить и подчеркнуть его. Но именно сейчас, в этот момент, это "Альберт" звучит несколько иначе, а потому он вздрагивает и чуть не проливает свой кофе. Ему предательски, буквально до презрения к себе хочется слышать своё имя из уст Дейла таким почаще, а потому он зажмуривается и силой воли отгоняет и развеивает по ветру эту мысль. Решает отпить наконец кофе, слушая про очередной код – будто ему мало помешанного на этом всём Гордона – хмурясь и потирая одной рукой лоб. Он как-то слишком зазевался, заблудился в дебрях собственного сознания и своих ощущений, своего.. что это? расположения к Куперу.

И эта волна лёгкого, но всё же ощутимого удовлетворения от того факта, что юный любитель кофе не морщится, когда отпивает таки из чашки немного кофе, ничерта не помогает. Альберт прекрасно понимает, что здесь нет ни капли его заслуги – ко вкусу Купер, скорее всего, элементарно адаптировался, это естественная особенность человеческого организма, а всё остальное лишь результат пары манипуляций. Розенфильд не выбирал сорт, не молол зёрна и даже не варил это кофе на плите, он просто засыпал его в фильтр и нажал кнопку. Но от того, что Бойскаут не плюётся предложенным им напитком, всё равно внутри совсем немного тепло.

- Долгий и тернистый путь, - слегка замедленно проговаривает он, когда понимает, что рассказ наконец окончен, и настало бы уже время что-то ему самому сказать.

А в голову, как назло, не лезет ничего приличного, нет даже никакой уместной или не очень колкости. Альберт обычно филигранно умеет избегать подобных ситуаций, потому что это на самом деле слишком легко – нужно лишь проявить достаточно агрессии и безразличия. Здесь же и сейчас он всё сделал с точностью до наоборот, проявляя к Куперу и его спиритическим приключениям максимум внимания, и в итоге сел в небольшую лужу. Розенфильд хмыкает и делает ещё один большой глоток кофе. Что за идиотизм.

– Надеюсь, что ты разгадал свой код верно, и мы не окажемся по ошибке посреди прерий сиу в поисках того, чего там нет, - идиотская фраза, конечно, но всё же она содержит в себе часть действительно присутствующих у него опасений. – Учти, Куп, я никогда не занимался кемпингом и не ходил в походы. Моя семья состоит сплошь из серьёзных людей, не привыкших тратить время на что-то бесполезное. А подобные акции всегда считались моим отцом занятием более чем бесполезным, - он предостерегающе поднимает руку и мотает чуть опущенной головой. – Это не идеологический спор, а предупреждение. Я – на сто и один процент городской житель, ценю цивилизацию и комфорт, при этом совершенно не умею ориентироваться на местности.

Вот только конкретно это – правда лишь отчасти. Серьёзные люди из клана Розенфильд, может, и не чествовали походы и все прочие активности на свежем воздухе, в список которых не входило регулярное общесемейное барбекю и выращивание роз, но у Альберта были свои личные хобби и увлечения. К тому же он был лучшим филадельфийским экспертом и, разумеется, без справочника знал, на какой стороне камней растёт мох и с какой стороны ветки елей длиннее. А ещё – и об этом совершенно точно никто ничего не знал и не мог даже догадаться – он прекрасно ориентировался по звёздам.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-09-11 13:48:27)

+1

14

Когда Купер заканчивает свой рассказ, на несколько секунд в комнате повисает какая-то особая тишина. Вовсе не звенящая или тягостная, она разбавлена запахом кофе, светом чуть приглушенных ламп и мерным и почти неразличимым гудением кофеварки.
Эта тишина какая-то по-особому уютная – отчасти, наверное, потому, что она разделена на двоих.

Альберт молчит слишком долго, и Дейл кидает на него короткий и чуть обеспокоенный взгляд поверх кружки, прежде чем сделать глоток кофе. Он точно уверен в том, что заявись Купер со всем этим к Розенфильду месяца три назад, то он неминуемо бы наткнулся на прочную и непрошибаемую стену из скептицизма и совершеннейшего непринятия чего бы то хоть сколько-нибудь выходящего за рамки привычного и нормального – по человеческим среднестатистическим меркам. Тогда бы, три месяца назад, Дейлу вряд ли вообще бы удалось рассказать все свои предположения до конца – уже на втором предложении его бы остановили и попросили не сходить с ума, а лучше оставить все эти бредни за порогом лаборатории. Царство Науки и Фактов – кажется, именно тау целую вечность назад назвал Розенфильд свои владения.
Теперь же все обстоит совершенно иначе.

Когда Альберт, наконец, начинает говорить, в голосе его проскальзывает доселе незнакомые Дейлу интонации – и потому сперва он невольно замирает, будто бы боясь спугнуть этот внезапный флер.
Быть может, это все из-за окружающей их атмосферы пустого офиса и тишины вокруг? Купер не уверен в том, что кто-то еще в Бюро мог засидеться настолько допоздна.

Но почти сразу же в словах Альберта прорываются те самые, уже знакомые нотки – чуть ворчливые и привычно саркастичные. Однако та фраза, сказанная в совершенно ином тоне и интонации и, кажется, даже каким-то совершенно иным голосом, прочно отпечатывается в подкорке – и так и остается там.

Дейл действительно не успевает что-либо ответить на слова Розенфильда, как тот сразу же опережает его, исключая всякие возражения – и потому он лишь фыркает себе под нос, чуть качая головой и отпивая кофе из кружки.
Возможно, сейчас, и правда, не время, чтобы спорить о концепции бесполезности в контексте навыков выживания в экстремальных условиях. В конце концов, подобными знаниями совершенно точно не обязан обладать абсолютно каждый человек – с этим фактом нельзя не согласиться.
– По крайней мере, Альберт, кое-какие навыки выживания нам все-таки понадобятся – но, думаю, моего опыта будет более, чем достаточно, – кивнув Розенфильду, заверяет Купер. – Не помню, рассказывал ли я, но в детстве я состоял в бойскаутском отряде, да и потом, уже позднее, не раз отправлялся в походы. Базового набора знаний нам должно хватить, чтобы не сгинуть среди этих скал.

На мгновение Дейл задумывается о том, насколько же они с Альбертом действительно разные – взять хотя бы детство, которое, очевидно, у каждого из них прошло совершенно по-иному.
Купер вдруг осознает, что был бы совершенно не против узнать побольше о прошлом Розенфильда. Не то, что выведено суховатыми строчками в его досье, а узнать именно с его слов о его детстве и юности. Досье не содержит и половины всего того, что порой можно узнать лично – но едва ли их с Розенфильдом нынешний уровень отношений предусматривает подобные откровения.

– На самом деле, Альберт, – добавляет Дейл спустя несколько секунд молчания – и голос его на этот раз звучит чуть тише и более задумчиво, чем до этого, – я более, чем уверен, что мы находимся на правильном пути. Есть, конечно, вероятность, что по пути оно может обрасти какими-то дополнительными деталями – к сожалению, за это я не могу ручаться со стопроцентной уверенностью – но основной курс едва ли подвергнется каким-либо изменениям, – с обнадеживающей улыбкой продолжает Купер, глядя на Розенфильда. – Так что на этот счет не беспокойся.

Дейл на самом деле очень надеется на то, что он верно подобрал рамку для всей этой поначалу разрозненной и размытой картинки. Правильно собрал воедино все кусочки и ничего не растерял по пути.
Он все еще периодически ощущает это колкое чувство вины из-за событий, произошедших три месяца назад. Купер провел немало времени, рефлексируя и раз за разом воспроизводя в памяти все события, прикидывая, как можно было бы исправить и предотвратить то, что произошло – пока, в конечном итоге, не бросил это бесполезное и никому не нужное занятие.
По крайней мере, теперь у него есть реальный шанс все расставить по своим местам; шанс реабилитироваться и по-настоящему исправить то, что не удалось исправить тогда.
Сейчас он подготовлен гораздо лучше. Они оба.

С пару секунд Дейл молчит, чуть нахмуренно глядя на остатки кофе в своей кружке, и попутно раздумывает над тем, стоит ли озвучивать то, что, так или иначе, невидимым, но ощутимо тягостным флером витает совсем рядом.
Но, в конце концов, Купер все-таки решается сказать это – чтобы дать понять, что на этот раз он сделает все, чтобы ни в коем случае не допустить еще один подобный исход.

– Альберт, позволь мне еще раз извиниться за то, что тогда втянул тебя во все это, и оно обернулось так… как оно обернулось, – подняв взгляд на Розенфильда, осторожно начинает Дейл. – Конечно, сейчас получается так, что я снова втягиваю тебя в самую что ни на есть авантюру – по общепринятым меркам, но, по крайней мере, я искренне надеюсь на то, что в этот раз нам удастся избежать каких бы то ни было конфронтаций – в том числе и со сверхъестественными сущностями. Но даже если нам придется кому-то – или чему-то – противостоять, то я сделаю все возможное, чтобы никто из нас не пострадал.

Отредактировано Dale Cooper (2017-09-13 21:19:22)

+1

15

У Альберта слегка кружится голова, когда наконец приходит осознание того, что предстоящая поисковая миссия в дебри национального парка — это не обычное теоретизирование, не метафора и не что-то абстрактное. Это что-то, что действительно произойдёт в ближайшее время, если Гордон даст на то своё благословение. А Гордон даст, у него нет в этом ни малейшего сомнения с учётом того, как их шеф очарован Дейлом, его успехами и методами, с учётом того, как Гордон выглядел, когда они полуофициально списывали дело в раздел "висяков". Он словно знал, что оно не просто не закрыто, не закончено, но и что развязка – истинная развязка, явно выходящая за рамки того, что они пишут в отчётах, – не заставит себя долго ждать.

Это было странное ощущение ненормальности, встающее у него волосками на загривке, сползающее по спине, не дающее сосредоточиться. Его реальность словно расслаивалась на части, дробилась на сегменты, напоминающие фасетчатые глаза стрекозы – в одних оставалось всё привычное, простое и чёткое: правила, тесты, причины и следствия, взаимосвязанность фактов и улик; в других... составные КОДА принимали дополнительные значения, взгляд Джеффриса становился чуть более загадочным, а поведение Эрла настораживающим, в  них Дейл рассказывал ему свои жуткие сны, а Дайана плакала по ночам в трубку, пытаясь справиться с прогрессирующей бессонницей. И вот они, вторые отдавали запахом дыма – горелого масла, палёной человеческой кожи и дерева.

Сразу после своего судьбоносного отчёта Гордону он стоял возле кулера со стаканом воды в руке и невидящим взглядом смотрел перед собой, пытаясь уловить момент, когда всё успело так кардинально измениться. Когда в уравнении, что он ежедневно до того с успехом решал, размножилось количество неизвестных? Тени стали глубже и длиннее, а подкроватные монстры из детства – реальнее, наши самые жуткие страхи ожили, а кошмары начали выбираться из снов?

Тогда он был в шаге, буквально в одном маленьком шаге от того, чтобы вывести для себя и уяснить на будущее простой и короткий ответ. Когда мир пополнился вторым, третьим, а то и пятым, глубинным и скрытым от большинства слепых безразличных людей, слоем опасности? Он был таким всегда. Но Розенфильд не успел поймать за хвост эту мысль – лишь её отголоски, смутные очертания. А потом Дезмонд окрикнул его, причём уже явно не в первый раз и слегка теряя терпение – в последнем деле они накрыли целую нарколабораторию и без экспертизы, а также умелых рук и проницательных глаз Альберта им было совершенно не обойтись.

Он тряхнул тогда головой, отгоняя всю эту чертовщину, затягивающую в себя безвозвратно, словно гравитационной воронкой чёрной дыры, и слегка ошарашенно взглянул на Честера. К его облегчению, он не увидел в агенте ни двусмысленности, ни опасности, ни ощущения угрозы или таящихся на самой периферии восприятия невообразимых тайн – на него привычно смотрели чуть надменные, но абсолютно ясные и честные голубые глаза Чета.

Ну, конечно.
Он просто устал. Просто перенервничал. Принял это идиотское дело про выдранные сердца слишком близко. Втянулся. А потом это нападение, ослепивший и парализовавший его на мгновение вполне естественный, чисто инстинктивный страх смерти. Боль, унижение, Дейл... Дезмонд вскинул брови. Всего лишь нарколаборатория. Самая обычная. И больше ни-че-го.

И вот это ощущение снова – развёртывающейся прямо перед его мысленным взором мультивселенной, со всеми вариация и переменными, с явлениями удивительной, неподвластной человеческому воображению и восприятию красоты, и невероятного, первозданного ужаса, так глубоко уходящего корнями в ткань мироздания, что сама мысль о борьбе и – тем более – искоренении его кажется бессмысленной. Стеклянной ёлочной игрушкой, яркой и привлекательной, такой, что её жаждут все, как дети, и Дейл Купер – больше всех. Но такой же пустой и хрупкой, такой же временной, ситуативной, обречённой видеть свет только в глазах некоторых и только один короткий сезон.

Альберт зажмуривается и трёт переносицу, чуть опускает голову и почти мотает ей, когда Купер поднимает этот вопрос. Он так старательно избегал этой тематики с минимальными потерями, что возвращаться к ней сейчас и применять для защиты весь свой обычный арсенал ему отчаянно не хочется – они только установили шаткий своеобразный мир, только выстроили планы. И пусть больше в этом во всём какого-то совершенно пошлого чувства ответственности и желания уберечь Дейла (возможно, от самого себя), даже без малейшего представления о том, какая вообще от него может быть в поле польза, но... Вместе с тем это ещё и шаг в неизвестность, что-то новое, неизведанное, не обязательно эзотерическое само по себе. Это прежде всего дорожное путешествие через штат и где-то глубоко внутри, маленькая частичка исследователя и любопытного мальчишки, которым Альберт когда-то – давным-давно – был, столь же отчаянно не желает, чтобы это всё рухнуло.

Он знает – очень точно и расчётливо – что нужно сказать, чтобы отбить у Дейла желание когда-либо ещё к этому возвращаться. И что это говорит о нём на самом деле, если первым и чуть ли не единственным, что приходит ему в голову это оттолкнуть, как можно сильнее и дальше, а не принять? Ранить Дейла легче, чем кого-либо ещё. Ранить Дейла слишком просто. Один хорошо поставленный взмах слова-плети, и на его молочной коже останется кровавый красный след. Но хуже всего другое. Хуже всего то, что Розенфильд прекрасно знает - он продолжит пытаться.

И патологоанатом почти безнадёжно пытается отыскать во всём рое ответов и вероятностей в своей голове что-то максимально нейтральное, но не бессмысленное, что-то, за что можно ухватиться. Что-то, чего хватит Дейлу, и что сможет укрыть при этом его самого.

- Это идёт в комплекте с работой, - чуть хрипло произносит судмедэксперт, опрокидывая в себя остатки кофе из кружки. Он выбирает самое банальное, почти клишированное, мол, всё нормально, мы все на это подписывались. – Я вовсе не идиот и точно знал, куда шёл.

Это всё в порядке вещей, Дейл, просто каждый из нас здесь – ненормальный по-своему; ты, я, Гордон, Филлип, Эрл, Мэттьюс и Фланнери, Эванс и Кранц. Все они, даже Дезмонд. Ну и что, что есть объективные и не очень причины, по которым я не лезу на рожон – ты знаешь, что, как и почему надо делать правильно, поэтому сломя голову лезешь на передовую и тащишь меня за собой. Ну и что, Дейл? Я же взрослый человек, я могу отказаться. Но.. кажется, ещё немного и я пойду за тобой в Ад.

- Время позднее, - Альберт прикидывает, не стоит ли ему ободряюще улыбнуться, но он слишком далёк от подобных категорий, поэтому решается только на подобие улыбки – слегка вздёрнуть уголок губ. – Отчёты сами себя не допишут.

Он встаёт и молча не то забирает, не то принимает у Купера его кружку из-под кофе, совершенно случайно и едва-едва коснувшись кончиками пальцев тыльной стороны его ладони. Подобные контакты в жизни людей не редкость – достаточно попытаться обращать на них внимание, и вы обнаружите, что те происходят по несколько раз ежедневно, и чаще всего с кучей незнакомых людей. Мы даже не замечаем их – на столько они обычны. Но стоит тому, с кем мы в этот момент контактируем, стать нам по-настоящему интересным, этот обычный жест приобретает совершенно новые оттенки и глубину.

Впрочем, Альберта не прошивает молнией и даже кожу не покалывает в месте соприкосновения – всё это сентиментальность и глупости. И всё же ощущения от контакта с Дейлом и его теплом скорее приятные, такие, что их не хочется забывать. Меж тем судмедэксперт споласкивает кружки чуть более тщательно, чем, возможно, стоило, мысленно отвешивая себе пинка и заставляя переключиться на рабочий лад.

В лаборатории тихо. Единственное, что нарушает совсем уж мёртвую – и тут без метафор – тишину, это равномерное гудение ламп. Благо непосредственные работы с телами он все закончил, осталось лишь обработать и описать результаты.

Тишина его лаборатории в такое время обычно друг. Она не давящая и не тяжёлая, она привычна и помогает ему сосредоточиться, укутывает его в тонкий кокон своего особого таинства, чтобы он мог расслабиться вдали от посторонних глаз и по-настоящему творить во славу своего личного великого божества, Криминалистики. Всё это – вся тишина, вся атмосфера, сама лаборатория – словно что-то его личное, на столько интимное, что впускать сейчас сюда Дейла почти кощунственно и очень странно. Сродни приглашению к себе домой "на чашечку кофе" сразу после первого свидания. Разве что кофе они уже выпили, лаборатория Альберту всё-таки не дом, да и "свидание" у них вовсе не первое.

Выключив основной свет, Розенфильд сосредоточенно расправляет завёрнутые до того рукава рубашки, оправляет манжеты и снова заворачивается в халат – правило, граничащее с привычкой. Или наоборот? Дейл вьётся за ним маленьким верным хвостиком – надо же, может быть и так! – готовым, кажется, выполнить любые альбертовы указания, но на самом деле у него на уме, пожалуй, лишь одно.

- Вот здесь – материалы дела Стокс, - коротко и веско говорит он, проводив Купера в соседний с лабораторий небольшой кабинет и указав на стол с несколькими папками, магнитофоном и пишущей машинкой. – Похитил и убил троих школьников из пригорода, но детали сейчас тебе не важны. Здесь.. – он постучит указательным пальцем по магнитофону, - запись с отчётом по вскрытию. Задача не сложнее, чем у Дайаны – перенести на бумагу, - следующей патанатом указывает на стопку бланков, на которых и требуется печатать. – Увы, не опус про пироги и мои разноцветные сновидения, но здесь всего записи где-то на сорок минут. Если что – кричи.

Один рапорт Дейлу и два себе – ему кажется это вполне честным, даже при том, что почти весь следующий час Бойскаут будет вынужден слушать его описания смерти двух из трёх жертв очередного маньяка. К сожалению, он не может дать ему задание описать результаты всех тестов и анализов, а также сравнение борозд на пулях и прочих следов в двух других делах. В конце концов – и он предупреждён об этом – Купер всегда может встать и уйти, и ничегошеньки ему за это не будет. Альберт даже не обидится.

Но тот упрямо сидит и прилежно щёлкает по клавишам, совершенно неожиданно создавая какой-то особенный, никогда доселе не посещавший аутопсийную уют. Розенфильд старается не думать о том, каково именно его коллеге заниматься подобным – в конце концов это для него это – обычные в своей извращённости повседневные дела, и всё же, когда Купер в очередной раз нажимает кнопку паузы, патанатом тихонько окликает его, привлекая внимание, а потом поднимает на уровень глаз один из пакетов с уликами и задаёт вопрос.

Поначалу Дейл хмурится, но потом втягивается в эту своеобразную интеллектуальную игру – Альберт показывает ему пакет за пакетом и спрашивает, что может быть внутри и как оно попало в описываемые в отчёте обстоятельства, какое может иметь смысл и значение для дела. И это одновременно и отвлечение, и тоже помощь, и даже обучение – всё-всё, как им Гордон завещал – и вместе с тем даже своеобразный интеллектуальный тест, позволяющий Розенфильду в полной мере и лично лицезреть и затем оценить мыслительный процесс лучшего агента, приставленного к нему, очищенный от снов, предчувствий и прочей метафизики.


К полуночи они заканчивают расшифровку записей вскрытия в одном деле, находят орудие убийства и сужают круг подозреваемых до пяти в другом, а третье вообще рсакрывают, однозначно определив виновного по комплексу сошедшихся факторов – мотива, возможности и улик. Но, поскольку дело поручено другому агенту, они просто коротенько набрасывают свои доводы и вкладывают послание в отчёт, накалякав на кислотно розовом стикере из стола Томпсона "Виноват дворецкий!" и приклеив его сверху на папку.

А потом с чистой совестью, но слегка потемневшей от сомнительности и двусмысленности объединивших их этим вечером причин душой, они покидают Бюро, отправившись в тишину ночи каждый своей дорогой.

+1

16

Дейл не понаслышке знает, каково это – ощущать, как чувство вины медленно, но неумолимо верно прогрызает тебя едва ли не насквозь; как будто бы просверливает дыру где-то в районе солнечного сплетения. Настолько сильно, что порой даже нельзя лишний раз сделать глубокий вдох.
Чувство вины – как едкая зараза, как ржавчина, которая с каждым днем подъедает тебя изнутри все больше и больше.
Дейл Купер знаком с этим чувством слишком тесно.

Возможно, иногда он слишком много взваливает на свои собственные плечи – вместо того, чтобы на минуту остановиться и подумать о том, на самом ли деле от него что-то зависело или же то или иное стечение событий было неизбежным и неотвратимым фактом.
Оттого и получается, что спрашивать с самого себя намного проще, чем пытаться искать причину в чем-то другом – или в ком-то другом.
Обостренное чувство ответственности – наверное, так это можно было бы назвать, но Дейл не особо привык рефлексировать на этот счет. Хотя краешком своего сознания он все же нет-нет, да и задумается о том, что однажды его плечи могут не выдержать такого груза.
Но обычно Купер просто задавливает эти мысли в самом зародыше и отодвигает в сторону.

Так и теперь.
Ему казалось, что он смог разделаться с этим чувством вины, что мучило его на протяжении этих трех месяцев, но стоит снова заговорить об этом, как все внутри как будто бы сжимается и скручивается от этого ощущения.

Дейл помнит, как звонил Розенфильду все те несколько дней, что тот был дома и отходил от всего произошедшего. Упрямо выслушивал монотонные гудки, что вторили ему на том конце провода – только вот трубку в итоге так никто ни раз и не поднял. Купер понимал, почему – однако все равно звонил – два раза в день, утром и уже под вечер.
А когда Альберт снова вышел на работу, Дейл пытался поговорить с ним – но, казалось, что Розенфильд всеми силами пытался избегать какого бы то ни было контакта. И хоть Купер и не хотел, чтобы между ними так и витало эта недосказанность вкупе с недопонимаем, но еще меньше он хотел быть навязчивым. Тем более что в данном случае эта навязчивость едва ли аукнулась бы ему лучшим образом.

Теперь же все то, что витало между ними напряженным флером, практически полностью исчезло.
Дейл лишь чувствует фантомный укол вины, когда снова вспоминает об этих событиях, однако слова Розенфильда в очередной раз заставляют его убедиться в том, что сейчас – да и в принципе – это муки совести совершенно бесполезны. А сейчас так тем более никому уже не помогут.

Я вовсе не идиот и точно знал, куда шел, говорит Альберт – и Дейл лишь молча, но понимающе кивает в ответ, на секунду хмурясь и чуть сильнее стискивая в ладонях кружку с уже остывающим кофе. В конце концов, это был целиком и полностью выбор Розенфильда – от и до. В любой момент тот мог отказаться от этого всего и ничем не рисковать.
Он мог отказаться от всего и сейчас, просто выставив Купера за порог лаборатории ровно в тот момент, как он в ней появился. Но Альберт выслушал его до конца – а в конечном итоге и вовсе согласился.

И потому Дейл больше ничего не говорит – и лишь улыбается в ответ, когда Розенфильд заговаривает об отчетах. Все словно бы вновь приобретает привычные оттенки рабочих будней – но сейчас, поздно вечером в опустевших коридорах Бюро все кажется каким-то другим.

К десятой минуте записи Дейл настолько втягивается в процесс, что практически полностью абстрагируется от окружающей действительности.
Ему не впервой находиться, по сути, на месте Дайаны – бывало, что он сам садился за расшифровку своих записей, когда от Эванс требовалась помощь другого толка. Но слушать свой собственный голос и чужой – это две большие разницы.
В какой-то момент Куперу даже начинает казаться, что Альберт самолично надиктовывает ему эти строчки отчета – и если бы не характерный шорох пленки, то различить с первого раза действительно было бы проблематично.
Эти записи по своей сути носят исключительно практический характер – самому Дейлу есть с чем сравнивать. Альберт прав – это вовсе не разноцветные сновидения, а ровно противоположное. Суровая и местами довольно-таки неприятная реальность, олицетворенная в суховатых и точных строчках отчета – Куперу самому часто приходится надиктовывать нечто подобное. Разве что, с его стороны бывает куда больше пространности и каких-то косвенно касающихся размышлений.
Здесь же – четко очерченная точность, резкая и уверенная, как движение скальпеля по коже. Дейлу уже приходилось видеть, как это делает Альберт во время вскрытия.

Он настолько растворяется во всем этом, что не сразу улавливает тот момент, когда Розенфильд вдруг его окликает. Дейл снова возвращается в реальность – та словно бы прорисовывается вокруг него, как из вязкого тумана.
Отвлекаться от такого все-таки в какой-то степени монотонного занятия сравнимо с пробуждением от сна – Купер чуть хмурится в ответ на внезапный вопрос Альберта, но уже спустя минуту окончательно приходит в себя, вливаясь в этот импровизированный мозговой штурм.

Вскоре они уже оба, кажется, потеряли всякий счет времени – в какой-то момент Дейл так и вовсе перестает регистрировать, сколько прошло минут – или они уже тут больше часа?
Когда они заканчивают, на часах уже почти полночь. Купер с трудом подавляет зевок и попутно прикидывает в голове, сколько в итоге часов у него получится проспать. Явно не много – но когда для Дейла это было проблемой?
По крайней мере, чувство удовлетворения от того, что он помог Альберту, в несколько раз превышает накатывающее ощущение сонливости. А к нему еще прибавляется и явное облегчение от осознания того, что это трехмесячное молчание между ними, наконец, сошло на нет.
Ради этого сон – наименьшая жертва.

^♢^

– КУП, И ВСЕ ЖЕ, КАКОВА ВЕРОЯТНОСТЬ ТОГО, ЧТО ЭТА ПОЕЗДКА И ИССЛЕДОВАНИЕ ДРЕВНИХ ПОСЕЛЕНИЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, КАК ТЫ ГОВОРИШЬ, ПОМОГУТ ОКОНЧАТЕЛЬНО ЗАКРЫТЬ ЭТО ДЕЛО? ХОТЬ И НЕОФИЦИАЛЬНО, ТЫ ДОЛЖЕН ЭТО ПОНИМАТЬ, – постукивая указательным пальцем по папке с делом о Четырех сердцах, спрашивает Коул, попутно просматривая материалы, которые вчера Дейл уже показывал Альберту.
Гордон, я не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, – осторожно начинает Купер (однако сложно заставить звучать свой голос осторожно, при этом удерживая уровень децибелов на высоком уровне), а затем, наткнувшись на внимательный взгляд Коула, продолжает: – Но, по крайней мере – в процентном соотношении – она составляет девяносто девять процентов. Один процент на то, что я все-таки где-то ошибся или что-то понял не вполне верно, но это практически полностью исключено.

Коул некоторое время молчит, шурша страницами импровизированного отчета, а Дейл в это время едва ли не переминается с ноги на ногу, ожидая окончательного вердикта.
В конце концов, даже сейчас существуют однопроцентная вероятность того, что шеф может сказать «нет» – и тогда уже едва ли что-то можно будет сделать.

– И ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПОЕХАТЬ ТУДА ОДИН? Я, КОНЕЧНО, НЕ СОМНЕВАЮСЬ В ТВОИХ СПОСОБНОСТЯХ, НО ВСЕ ЭТО ВЫГЛЯДИТ КАК КАКОЕ-ТО В ДОСТАТОЧНОЙ СТЕПЕНИ РИСКОВАННОЕ САФАРИ. ТЫ СПРАВИШЬСЯ ОДИН?
Сэр, на самом деле, я бы хотел так же попросить несколько дней отгула и для своего напарника, так как я все же сомневаюсь, что мне одному по силу подобное мероприятие… – начинает Купер, но так и не успевает договорить, потому что его опережает Гордон.
– ТЫ ПРО ЭРЛА?
Нет, сэр, я имел в виду Альберта Розенфильда. Все же, мы с ним вместе работали над этим делом. Я ни в коем случае не ставлю под сомнение способности Уиндома, но в данном случае Альберт будет куда более компетентен.

Гордон вдруг обращает на Дейла такой взгляд, что ему оказывается трудно его прочитать и понять, что он значит. Молчание повисает на несколько долгих секунд – а затем Коул закрывает папку и кладет ее на стол, подвигая ее чуть вперед.
– Я ТЕБЯ ПОНЯЛ, КУП, – кивает Гордон, откидываясь в своем кресле и глядя тем же самым взглядом на Дейла. – СЧИТАЙ, ЧТО Я ДАЮ ВАМ СВОЕ ДОБРО НА ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ. ТОЛЬКО ОДИН НЮАНС – ВСЕ РАСХОДЫ НА ВАС, ТАК КАК ДЕЛО ОФИЦИАЛЬНО ЗАКРЫТО. САМ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ, – произносит Коул, а затем, после кивка Купера, продолжает: – ЧЕТЫРЕ ДНЯ, КУП. МАКСИМУМ – ПЯТЬ, НА СЛУЧАЙ КАКОГО-НИБУДЬ ФОРС-МАЖОРА. НО ВСЕ-ТАКИ ПОСТАРАЙТЕСЬ ВЕРНУТЬСЯ В ЦЕЛОСТИ И СОХРАННОСТИ.
Я думаю, мы уложимся, Гордон, – с улыбкой кивает Дейл, забирая со стола папку. – Спасибо за понимание.

Долгий и тернистый путь… – вдруг неожиданно-тихо произносит Коул, и оттого Купер даже слегка замирает на месте, до этого уже было готовый покинуть кабинет шефа.
– Что? – так же вполголоса переспрашивает Дейл, вздергивая брови, а затем чуть зажмуривается, когда Гордон вдруг грохочет в своем привычном диапазоне громкости:
– ЧТО, КУП? ТЫ ЧТО-ТО СКАЗАЛ?

Купер молчит пару мгновений, а затем отрицательно мотает головой:
Нет, Гордон, ничего… Спасибо еще раз! – добавляет он, поднимая верх большой палец, и выходит из кабинета.
Закрыв за собой дверь, он некоторое время так и стоит, задумчиво уставившись на папку в своей руке, чуть хмурится – а затем разворачивается на каблуках, направляясь по коридору в сторону своего кабинета.

– Дайана, хотел тебя предупредить, – начинает Дейл, едва переступив порог. – Ближайшие несколько дней я буду находиться в отъезде – видимо, появлюсь только на следующей неделе. Хотел так же попросить, чтобы ты и дальше продолжала разбирать материалы под делу Сомерсэта – думаю, по моему возвращению мы таки докопаемся до истины…
– Оке-е-ей, – чуть ошарашено отвечает Эванс, переставая стучать по клавишам машинки. – А что за поездка? Какая-то конференция? Я думала, тот слет в Сиэттле только в ноябре.
– Нет, Дайна, – отвечает Купер, присаживаясь на краешек ее стола, и подцепляет лежащий рядом карандаш, принимаясь вертеть его между пальцами. – Помнишь то дело Четырех сердец несколько месяцев назад, которое так и осталось нераскрытым? Судя по всему, я нашел способ, как разделаться с ним раз и навсегда – и для этого нам нужно отправиться в Бэдлендс…
Бэдлендс? Бэдлендс в Южной Дакоте? – чуть скривившись, отзывается Эванс, глядя на Дейла снизу вверх, а затем со вздохом продолжает: – Купер, я тебе уже говорила, что ты сумасшедший на всю голову? И кто это «мы»?

Купер вздергивает на мгновение брови, вдруг осознавая, что так и не сказал, с кем едет, а затем спешно добавляет:
– Я еду вместе с Альбертом. Боюсь, что одному там не справиться…
– Серьезно? Чем ты угрожал Розенфильду, что он в итоге согласился на такую авантюру? – с усмешкой произносит Дайана, и Дейл тихо фыркает в ответ.
Спустя небольшую паузу Эванс добавляет:
– Хотя бы привези мне какой-нибудь магнитик оттуда.

Дейл чуть хмурится, задумываясь на пару секунд.
– Дайана, я не уверен, что территория Бэдлендс в достаточной степени развита в инфраструктурном плане, но я попробую найти что-нибудь.
– Господи, Купер, это был шутка, – цыкнув языком, качает головой Эванс, а затем продолжает уже чуть тише: – Только будь осторожен, ладно? Вы оба. Чтобы не было, как в прошлый раз…
В ответ на это Дейл улыбается и кивает:
– Обещаю, Дайана. Все будет в порядке.

А пока что ему нужно найти Альберта.
Купер поднимает взгляд на часы, висящие над дверью. В это время тот уже бывает у кофеварки в комнате отдыха.

+1

17

- Правда, Альберт.. "Виноват дворецкий"? - Честер стоит рядом уже минут десять и, похоже, только сейчас дошёл до истинной причины своего желания испить утреннего кофе в компании одного конкретного судмедэксперта филадельфийского отделения.

Впрочем, кофе он не пьёт - просто стоит рядом в одной рубашке - видимо, пиджак болтается где-то в дебрях Бюро на спинке одного из стульев - скрестив на груди руки и барабаня указательным пальцем правой руки по своему левому бицепсу. К пальцу, очевидно, для большей выразительности приклеен хорошо знакомый Альберту по прошлой ночи кислотно-розовый листок.

- Вчера это казалось куда более уместным, - Розенфильд отзывается далеко не сразу, мысленно возвращаясь в воспоминания об этом вообще не свойственном ему порыве. Мысленно же он даёт Дейлу подзатыльник за то, что тот поддался приступу идиотизма с ним на пару вместо того чтобы остановить. А потом он хмурится, задумчиво глядя на дымящуюся поверхность свежесваренного кофе, прежде чем сделать аккуратный, очень аккуратный глоток.

- В самом деле? А я уж было подумал, что ты заделался экстрасенсом. - Дезмонд не сдерживает довольного смешка, всё же берясь за свою кружку и следуя примеру коллеги. Через мгновение, сопровождающееся многозначительным взглядом патанатома, он продолжает. - Оказалось парень, на которого ты указал, Джон Хаттон, подрабатывал у жертвы в ночном клубе вышибалой.

- Это не.. - Альберт почти закатывает глаза, автоматически порываясь внести соответствующие поправки в ответ товарища. Порой он не понимает, что объединяет их с Дезмондом, помимо абсолютно неочевидных для всех остальных в Бюро причин. Порой он почти уверяется в том, что опыт в боксе, тренировки и даже пара боёв не прошли для Честера даром, оставив неизгладимое "впечатление" на его интеллекте и способностях построения причинно-следственных связей. Другими словами, тоже оказывается жертвой того самого некорректного первого впечатления, что умудряется производить Честер Дезмонд. "Красивый, но тупой", как однажды сказал о нём один из фигурантов. Он очень потом удивился, когда этот "красивый, но тупой" агент засадил его на двадцать лет.

- ..это максимально близкое к дворецкому, что ты можешь получить в наше время посреди Филадельфии, Альберт, - спешит уточнить Честер, в который раз напоминая Розенфильду, что не все его оценочные характеристики всегда правы, а любой человек, вне зависимости от величины его IQ может себе позволить пошутить глупо. Написал же он сам эту идиотскую записку.

Эксперт фыркает сквозь кофе и чуть склоняет голову на бок в знак неохотного согласия. Да, наверное. В приближении к современным реалиям большого города, вышибала это как раз оно. Подобное. Эволюция наоборот.

- Справедливости ради - вывод о его виновности не мой, - ровным тоном замечает Альберт, разворачиваясь спиной к столу и слегка присаживаясь на него, а потом складывая руки на груди так, чтобы всё ещё удобно было отпивать из кружки.

- Мало того, что ты шутишь, ты ещё и обсуждаешь детали чужих дел с другими людьми, - Честер отставляет свою чашку, берёт со стола всё это время лежащий на нём небольшой блокнот и аккуратно вклеивает туда гадко-розовый стикер, намереваясь запомнить этот момент. - Кто ты такой и что ты сделал с Альбертом Розенфильдом? - патологоанатом в ответ снова фыркает, едва не расплескав кофе.  - А если серьёзно, то чей?

- Купера.

Имя звучит коротко и максимально непринуждённо, как что-то обычное и само собой разумеющееся. Без дополнительных смыслов и оттенков. Будто так и надо, будто Дейл ежедневно работает вместе с ним в лаборатории, как тот же Томпсон, например, и его помощь в расследовании - дело привычное.

- Дейла Купера? - Зачем-то уточняет Дезмонд, а улыбка на его лице обретает какую-то особую глубину. - Вы снова разговариваете?

- О чём ты? - огромного труда Альберту стоит удержаться от попытки спрятаться в кружку. Он так отчаянно сдерживает напрягшиеся даже для движения мышцы, что через пару секунд те почти немеют.

- Да брось, Ал, всё Бюро знает, что ты парню спуска не даёшь после того раза, - черноволосый агент тоже разворачивается, чтобы усесться на стол, и как раз вовремя, чтобы увидеть победоносно шествующий к ним объект обсуждения с привычно прилепленной к лицу широченной улыбкой. - А! Вот и вы. Доброе утро, агент Купер.

Розенфильд замечает его ещё до фразы о "всём Бюро" и остаток этих несчастных секунд, что требуется Дейлу, чтобы оказаться в комнате отдыха, гадает, какую же часть реплики Дезмонда он слышал, а какую - нет. Впрочем, Альберт доверяет своему лицу в те моменты, когда это действительно от него требуется - пусть большую часть времени он и не сдерживает себя и свои эмоции, позволяя его истинным мыслям и намерениям выходить наружу и свободно поражать нужные и не очень цели, но это вовсе не значит, что его всегда можно прочесть, как открытую книгу.

А ещё он старается не реагировать на явную язвительность в приветствии Честера. Он знает её слишком хорошо, знает, что она добрая, но при этом до чертей игривая и может означать что угодно. Может вылиться во что угодно. Честер.. кажется, догадывается, что у Розенфильда какие-то проблемы с новым молодым агентом, и они не полностью находятся в плоскости профессиональной этики и несовпадении методов работы.

Честер знает его слишком хорошо.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-03 11:54:26)

+1

18

– Так, значит, ты мне все равно пришлешь какие-то записи или?.. – спрашивает Эванс, пока они вдвоем идут по коридору.
– Боюсь, Дайана, у меня не будет на то возможности – большую часть времени мы будем находиться в дороге, – покачав головой, с некоторым сожалением в голосе отвечает Купер. – Да и сама понимаешь, это поездка является официальной лишь отчасти. Дело в архиве, как ты знаешь. Так что, если ты не против, я оставлю эти записи для личного пользования.
– О, нет, что ты, совсем не против, – произносит Дайана с каким-то странным, как будто бы слегка нервным смешком – на секунду Дейл косится на нее, глядя чуть удивленно, не в силах идентифицировать в полной мере подобную реакцию. – На крайний случай у меня есть еще одна твоя кассета, которую мне нужно расшифровать, так что сильно скучать я не буду, обещаю. Кстати, – добавляет вдруг Эванс, – передать Уиндому, что ты в отъезде, когда он вернется, или ты сам с ним свяжешься?

Дейл осекается на мгновение, а затем вспоминает, что до пятницы Эрл находится по делам в Портленде, а это значит, что раньше следующей недели они не пересекутся.
– Да, Дайана, если тебе будет нетрудно, передай, пожалуйста, – отзывается Купер еще до того, как вообще успевает задуматься над ответом.

Возможно, это в какой-то степени малодушно.
Возможно, отчасти трусливо.
Возможно, Альберт был прав, когда упомянул вчера о недоверии.

Эванс кидает в сторону Дейла короткий, но как будто бы даже понимающий взгляд, а затем коротко кивает.

Они расходятся у комнаты отдыха – Дайана идет дальше по коридору, в архив, а Купер толкает дверь, в следующую секунду осознавая, что попал в самый разгар разговора.
Он не ошибся – Альберт действительно здесь, получает свою утреннюю дозу кофеина. А еще вместе с ним и Честер Дезмонд – и когда Дейл, едва переступив порог, невольно улавливает обрывок фразы, он практически моментально понимает, о ком идет речь.
Рефлекторно Купер чуть мешкает – на какую-то самую краткую долю секунды – а затем улыбается в ответ на приветствие Честера, не подавая виду, что он что-то слышал.
В конце концов, довольно сомнительно, чтобы в такой замкнутой экосистеме что-либо осталось незамеченным. Да и сейчас это уже не столь важно.

– Доброе утро, – в своей привычной манере отзывается Дейл, а затем переводит взгляд на Альберта, не в полной мере осознавая, как его улыбка становится чуть мягче, а глаза светятся каким-то победным светом.
Он сразу же проходит к кофеварке, в буквальном смысле ощущая спиной взгляд, направленный в свою сторону.

– Кстати говоря, что там по делу Сомерсэта? Если не секрет, конечно, – слышит Дейл голос Дезмонда, пока достает их шкафчика чистую кружку. – Висяк так и останется висяком или есть надежда?
Купер отчетливо улавливает в этих словах Честера какую-то особую интонацию, оттенки, которые то и дело проскальзывают в его речи. За все то время, что Дейл провел в стенах Бюро, он уже в достаточной степени успел пообщаться практически со всеми агентами.

В том, как разговаривает и общается Дезмонд, определенно, есть что-то такое, что невольно заставляет во что бы то ни стало вступить с ним в интеракцию и начать спорить. Он может говорить совершенно без всяких оттенков вызова в голосе, однако нечто подобное все равно ощущается каким-то флером.

– На самом деле, – начинает Дейл, наливая в кружку кофе, – я бы не был настолько категоричен – хоть пока еще и рано утверждать, но, во всяком случае, процентов на восемьдесят я уверен в том, что все же удастся перевести это дело в разряд успешно завершенных и раскрытых, – продолжает Купер, уже развернувшись лицом к Честеру и Альберту, а затем добавляет с улыбкой, прежде, чем сделать глоток: – Иногда стоит дать делу второй шанс, знаете ли. Я считаю, что такое понятие, как «срок давности», в некоторых случаях весьма ошибочно применять.

Дейл вдруг на секунду задумывается о том, что это их злосчастное дело Четырех сердец как раз и относится к таким случаям, хоть то и несколько выходит за привычные рамки обычности. Если так прикинуть, то у этого дела этот самый срок давности исчисляется несколькими столетиями – учитывая то, сколько уже было за это время этих циклов массовых убийств. И только сейчас удалось докопаться до истины и ухватиться за видимую зацепку.

– Надеюсь, что вы правы, Купер, а иначе мне придется распрощаться со своей двадцаткой, – произносит Честер, а затем добавляет, вставая и попутно подхватывая свою кружку – прежде, чем Дейл успевает как-то на это отреагировать. – Господа, вынужден вас покинуть, – добавляет Дезмонд, коротко окидывая по очереди Альберта и Дейла каким-то странным взглядом.
Купер на это лишь чуть удивленно вздергивает брови и кивает, провожая глазами удаляющегося неспешной походкой Честера.

На несколько мгновений в комнате повисает тишина – Купер отпивает кофе, а затем переводит взгляд на Розенфильда.
– Альберт, – не сдерживая торжествующей улыбки, произносит Дейл, – я поговорил с Гордоном, он дал нам добро на поездку в Бэдлендс – так что ближайшие пять дней в нашем распоряжении. Правда, все расходы в этот раз на нас, – добавляет Купер, а затем, спустя пару секунд продолжает: – Но, я думаю, это не будет слишком большой проблемой – это путешествие и не подразумевает слишком уж больших трат.

Отредактировано Dale Cooper (2017-10-05 13:50:01)

+1

19

Дейл, оказывается, тоже вполне умеет делать вид, что ничего не происходит. Что всё в рамках обычного, и лёгкая провокация Честера остаётся без ответа. Дейл улыбается ему, и Альберта хватает всего на несколько ответных секунд, прежде чем он опускает глаза в чашку с кофе то ли смущённый прерванным диалогом, то ли этой самой улыбкой, её ясностью и теплотой.

Как же ты влип, чёрт тебя дери, Розенфильд, - думает он, пока агенты – совершенно иная каста в пределах Бюро, да и в процессе расследования – обмениваются вежливыми колкостями. Честер спрашивает об очередном навешанном на Купера висяке и получается достаточно пространный ответ, а потом бросает что-то про двадцатку. Альберт кашляет в кулак, поперхнувшись глотком кофе. Но да, такое рано или поздно происходит в достаточно тесном мужском кругу, вынужденном по той или иной причине общаться каждый день. Это естественный процесс, который не тормозится и не блокируется даже самыми строгими правилами. Тайно, опосредовано, как угодно, но дух соперничества, спорта и азарта находит путь к умам и кошелькам участников.

На самом деле среди прочих региональных руководителей – а Розенфильд на своём веку повидал их достаточно – шеф Коул выгодно отличается поразительной для человека его круга и должности гибкостью и демократичностью. Он негласно и неофициально даёт почти всем им огромный спектр свобод и поблажек разного толка, требуя в ответ не так много – исполнительности и результатов.

Лично столкнувшись с Голубой розой, её особенностями и последствиями, он Альберт осознал истинную причину подобного расклада. Все эти свободы и поблажки были своеобразной компенсацией, их особой версией молока за вредность. И во избежание ненужных вопросов и очевидных выводов, несмотря на то, что в подразделение входит ограниченное число абсолютно конкретных агентов, этими самыми поблажками пользуются все без исключения. Даже секретари, даже лаборанты.

На сколько Альберт знает, Дейл в подобном не участвует. Он сам, разумеется, тоже. Причины разные, итог – один. Но вместе с тем, по какой-то непонятной ему до конца причине, Розенфильд улыбается, прочистив горло от предательски заблокировавшего ему дыхание кофе.

Ему нравится, что Честер сделал ставку.
Ему нравится, что ставка на Дейла.
Это какая-то совершенно идиотская иррациональная гордость, причём за обоих. Альберту вдруг думается, что они трое – части одного целого, внутри ещё большего целого. Да, они трое – агенты Бюро, служители правосудия. Но они и члены особого подразделения, негласно созданного Коулом и существующего только в его голове и их сознании, соединяющегося между собой ветвями розовых кустов, тропинками, устланными голубыми лепестками.

Иногда он думает, что это идиотизм. Но ты попробуй выйти на улицу и рассказать хоть кому-то о половине того, что ему довелось пережить три месяца назад, или того, в чём успел поучаствовать чуть раньше вступивший в это подразделение Дезмонд. Не каждый обыватель способен выдержать подобное. Не каждый – что самое главное – должен. Именно и как раз для этого есть они. Коуловские клоны в плащах – ещё одно данное им остальными членами филадельфийского отделения именование.

Патологоанатом блуждает в этих мыслях и далеко не сразу слышит, как к нему кто-то обращается. Взглянув на Дейла, он понимает, что явно пропустил начало фразы, но по его сияющему лицу примерно догадывается, что именно в нём было. Гордон дал добро. Как будто у кого-то были настоящие сомнения. Розенфильд уже с утра предупредил свою команду, что следующие несколько дней будет отсутствовать и сегодня – тот самый день, в который они могут финализировать и озвучить свои вопросы и необходимость в советах по текущим делам, коли таковые имеются. А дальше у них будет чуть ли не целая неделя для самостоятельной работы, по результатам которой будет ясно, кто из них в лаборатории кто.

- Пять? Я думал, речь шла о четырёх, - чуть хмурится Розенфильд, поднимая на агента глаза и пропуская часть с поздравлением. – Что успело измениться за ночь? По расходам – ничего удивительного, это было очевидно. Иначе нам предстояло бы писать отчёт, а тебе вести эти свои зубодробительно подробные записи. "Дайана, восемь сорок три утра, мы уже семнадцать минут в дороге. Позавтракали с Альбертом в мотеле – на двоих два варёных всмятку яйца, два тоста с клюквенным джемом, без масла, в меру хрустящий бекон и два чёрных кофе. Всё вместе три девяносто пять."

Он не планировал подобной тирады, но, пародируя Купера и начав эту "надиктовку", потом бывает очень сложно остановиться. Всё-таки эти их посиделки с Дайаной за рюмкой красного полусухого, когда он фактически выполняет роль её психотерапевта (или на самом деле стенки), не проходят даром и оставляют свой след. Брови Купера ползут вверх, а судмедэксперт спокойно продолжает, будто так и надо.

- В общем, это было ожидаемо, - он допивает кофе и отправляет кружку в мойку – сегодня очередь кого-нибудь другого всё это мыть. – Сборы, так понимаю, минимальные. Тогда надо закрыть все текущие и требующие особого внимания дела. Предлагаю без обеда и уйти пораньше. Я заеду за тобой где-нибудь в шесть утра?

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-10-10 16:16:18)

+1

20

Можно сказать, что это происходит неожиданно – в тот момент, когда Розенфильд вдруг начинает изображать его же собственную манеру все фиксировать на диктофон, Дейл сначала вздергивает брови от удивления, а потом несдержанно фыркает, едва не расплескав свой кофе.
На самом деле, именно так бы все и выглядело – Альберт нисколько не ошибся. Разве что, только в том, что джем он все-таки предпочитает вишневый, а не клюквенный. Да и яйца всмятку он тоже не ест.

Конечно же, Дейл замечает, какие эмоции у окружающих вызывает эта его привычка. Некоторые начинают откровенно пялиться, нисколько не скрывая своего любопытства; кто-то порой смотрит на него с раздражением и непониманием. На самом деле, Купер всегда старается выбрать для записи такой момент, чтобы вокруг было максимально мало людей – дабы никого лишний раз не стеснять. Однако чаще всего все происходит с точностью до наоборот – потому что не всегда есть время подгадать этот самый момент, а сделать запись нужно бывает здесь и сейчас, не сходя с места.
Одно время Дейл пробовал приноровиться фиксировать наблюдения с помощью более распространенных бумаги и ручки – но сразу понял, что слишком уж понадеялся на разборчивость собственного почерка. Да и на саму эту писанину уходило куда больше времени, чем если бы он надиктовывал то же самое на пленку. Потому, с пару дней помучившись с блокнотом, Купер в итоге вернулся к старому и уже привычному до мозга костей.

Он знает – вряд ли в этой поездке он сможет обойтись вообще без записей, но, по крайней мере, он постарается несколько минимизировать их количество – тем более что те явно уже не понадобятся для отчета. Постарается.
– Я все еще надеюсь, что нам удастся управиться за четыре дня, однако, Альберт, нельзя исключать вероятность непредвиденных форс-мажоров… Но, я думаю, обойдется без них, – спешно добавляет Дейл, а затем с улыбкой кивает: – Со всем остальным более чем согласен. Правда, я думал, что мы поедем на моей машине… Хотя, думаю, тут нет какой-то слишком уж принципиальной разницы. Расходы на бензин, в любом случае, разделим пополам.

Он называет Розенфильду свой адрес, а затем они расходятся – Купер еще ненадолго остается, чтобы допить свой кофе. Он чуть медлит перед тем, как покинуть комнату отдыха, а после в итоге моет обе кружки – свою и Альберта.

Дейл понимает – все эти четыре дня, что он будет отсутствовать, заметно притормозят разбор материалов по так и замершему делу Сомерсэта. Однако он чувствует, что в данном случае верно расставил приоритеты – это дело Четырех сердец хоть в итоге и осталось в подвешенном состоянии, но существовала хоть какая-то ощутимая вероятность того, что хотя бы постфактум, но удастся с ним разделаться.
Конечно, с Сомерсэтом все было тоже не так уж просто – иначе бы Гордон не поручил ему возобновить работу по этому делу. Но, тем не менее, на данном этапе Дайана сможет справиться и сама – а по возвращению Дейл таки наконец докопается до истины.

Остаток дня он так и проводит в архиве в поисках нужных материалов, а затем – в их разборе и сортировке, чтобы уже потом не тратить на это время.
Перед его отбытием домой Дайана шутит про «внеплановые выходные», а потом добавляет, что вообще-то имела в виду себя – ведь ближайшие несколько дней ей не придется путаться в мотках пленки. А Дейл смеется в ответ и обещает, что все-таки постарается раздобыть для нее какой-нибудь сувенир.

– Главное, сам вернись целым, – фыркнув, отзывается Дайана. – И Розенфильда нигде не потеряй. Хотя, – тут же осекается Эванс, – это я ему должна сказать.

Добравшись дома, Купер вдруг запоздало понимает, что забыл уточнить у Альберта, что именно тот подразумевал под понятием «минимальные сборы». Список вещей, который Дейл уже успел прикинуть у себя в голове, явно выходил за рамки этого самого «минимального».
Хотя, с другой стороны, они едут всего лишь на четыре дня – может, и стоит взять только лишь все самое необходимое? А если вдруг что-то срочно понадобится, а его не будет в наличии, то всегда есть возможность приобрести это что-то по дороге.

Купер вдруг вспоминает, что последний раз так собирался в дорогу лет шесть назад, когда еще в колледже отправлялся на выходные в вылазки по близлежащим лесам. Конечно, сейчас все совсем иначе – им с Альбертом предстоит самое настоящее дорожное путешествие через весь штат, а это нечто совершенно другое, нежели обычный и в общем-то бесцельный поход в лес на пару дней. Совершенно иной масштаб. И на этот раз – вполне конкретная цель.
В этот раз все совершенно по-другому. Дейл вдруг осознает – это совсем не то же самое, что путешествовать одному или с группой бойскаутов.
Он думает о том, что всего лишь несколько дней назад они с Альбертом находились в состоянии молчаливой холодной войны, а теперь отправляются вместе в другой штат, чтобы на территории национального парка практически воплотить в жизнь древнюю легенду.

Если так подумать, то динамика вполне себе положительная.

Со сборами Купер заканчивает где-то в районе полуночи – в конце концов, все необходимое удается уместить в средних размеров рюкзак, который в прежние времена был ему верным спутником во всех вылазках. Дейл долгим и сосредоточенным взглядом гипнотизирует диктофон, а затем все-таки решается его взять. А потом еще добавляет к своему багажу и пару чистых кассет.

Пускай в итоге на сон уходит не так уж и много времени – всего лишь от силы часов пять – но на утро Купер чувствует себя вполне бодро. Хотя, думает он про себя, возможно, не стоило накануне так долго возиться со сборами, а лучше отвести это время на сон.
Альберт прибывает ровно в назначенное время, не оставляя никаких шансов на дополнительную раскачку – и потому Дейл, подхватив свой багаж и удостоверившись в том, что заперты все замки на двери, сбегает по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Благо, что этаж всего лишь четвертый.

– Доброе утро, Альберт, – с непривычки то и дело откидывая назад лезущие на лоб волосы, выпаливает он еще издалека, приближаясь к Розенфильду,  который, видимо, решил дождаться его снаружи и вместе с этим перекурить. – Надеюсь, что вчера я правильно понял тебя – я действительно старался не переборщить с количеством вещей, – добавляет Дейл, кривая в сторону рюкзака у себя за спиной.

+1

21


настроение у неё очень подходит








- В чём дело, Купер, маленькие тролли ночью пробрались к тебе в квартиру и украли баночку геля? - отзывается Розенфильд вместо приветствия. - И, видимо, всю одежду...

Добравшись до дома нежданного напарника чуть заранее, Альберт покинул автомобиль и справедливо решил восполнить недостаток никотина в организме, пока стрелки часов неумолимо двигаются к шести.

Погода солнечная и ясная, так что он слегка облокотился на капот своей личной Chevrolet Nova SS 1974 года и закурил, задрав голову и глядя в разливающееся над ним светло-голубое небо. В машине, аккуратно устроенные между передних сидений, их ждали два бумажных стакана с ещё дымящимся утренним кофе - его, с молоком и сахаром, и Дэйла, чёрный, как самая чёрная беззвёздная ночь. Солнце яркими слепящими бликами отражалось от его авиаторов и приятно грело открытые участки кожи. В целом, пожалуй, денёк обещал быть отличным. Даже для безвылазной поездки на авто.

А потом случилось это.

Купер появился наконец на парковке и всем своим видом и своей бессменной ослепительной улыбкой умудрился затмить даже хреново утреннее солнце, всегда чрезмерно яркое в такие часы с ночной непривычки и особенно для заспанных глаз. Никто не имеет права так выглядеть в любое время суток. А уж тем более с утра!

Как ему удалось не поперхнуться дымом и позорно не закашляться, сваливаясь с капота Шевроле, одному Богу известно. Видимо, тому самому, который и ниспослал на и без того многострадальную голову Розенфильда это чудо в перьях с безумно привлекательными глазами цвета лесного ореха и такой улыбкой, за которую в древности, наверняка, захватывали бы города и истребляли бы целые нации. И всё это будет с ним целых четыре следующих дня. Безраздельно и практически непрерывно. Какая-то совершенно нечеловеческая пытка, никому не нужное испытание. Он сразу, ещё до всех сомнительных подробностей знал, что это всё - плохая идея.

Слова - его единственная защита перед лицом немилосердной реальности. Слова - всё, что он может противопоставить забирающейся под кожу красоте, непосредственности и искренности Дейла, всем его настолько положительным качествам, что от них временами сводило зубы. Они находили в неприступной до того защите Розенфильда самые мельчайшие щели и отверстия, а затем проскальзывали внутрь, размывали их, словно точащая камень вода.

И вот он стоит утром здесь, на парковке возле дома Купера с чашкой кофе для него, готовый вести его хоть на край света, беспрекословно следуя за ним в любом направлении, хоть прямиком на эшафот, если ему вдруг так будет надо. И против этого всего у него нет ни кулаков, ни иммунитета, ни каких-то иных способов сопротивления. Только слова. И поэтому он выбирает эти.

Выпрямившись и отбросив в сторону окурок сигареты, Альберт ещё раз критично оглядывает одетого в кричаще гражданскую одежду Дейла, молча переводит взгляд на рюкзак за его спиной, а потом медленно опускает взгляд на себя. Сейчас, в привычном строгом чёрном костюме, при рубашке и галстуке он вдруг чувствует себя полным идиотом. Зато каков контраст между ними получается - просто загляденье! Он же говорил, что никогда-никогда в жизни не ходил в поход.

Одеваясь утром, он прикинул примерно следующее - да, выходя на эту скользкую дорожку личных расследований, они не вели дело официально. Но ведь всем тем гражданским, с которым им предстоит иметь дело, этого знать совершенно не обязательно, правда?

- Не будем уточнять, как именно ты меня понял, Куп, - всё же заговаривает он по делу, открывая водительскую дверь. - Хорошо, что у нас своё авто и мы не стеснены в занимаемой площади. Рюкзак в багажник и садись уже.

Плюхнувшись на водительское сиденье, он отпивает кофе из своего стакана и автоматическим движением включает на минимум первую попавшуюся радиостанцию. Его модификация Nova имеет не просто стандартное радио, но и магнитолу: Розенфильд-старший - тот ещё меломан и ему мировосприятие элементарно не позволило приобрести сыну автомобиль, лишённый роскоши самостоятельного выбора музыки. Поэтому в небольшом лотке ниже уложено несколько аудиокассет - в основном сборники Битлов, Queen, the Who и прочее в таком духе - ещё никому и никогда не мешало немного рока.

Когда к нему после небольшой заминки с вещами присоединяется Купер, судмедэксперт уже пристегнулся и завёл автомобиль.

- Только, бога ради, скажи, что ты взял значок.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-11-03 00:04:00)

+1

22



Возможно, Дейл все-таки понял не вполне верно. Во всяком случае, более чем скептичный взгляд Розенфильда как раз и наталкивал на подобный ход мыслей.
При виде Альберта у Купера автоматически возникло желание рвануть обратно и переодеться в костюм, а вдобавок еще и привести в порядок волосы – однако Дейл отмел эту идею практически в ту же секунду.
Тем не менее, реплика Розенфильда про троллей заставляет Купера едва ли не прыснуть в кулак – по крайней мере, от смешка Дейл точно был не в состоянии удержаться.

И, укладывая свои вещи в багажник, Купер вдруг запоздало осознает, что в течение нескольких дней, практически без перерыва, они будут находиться с Розенфильдом в буквальном смысле один на один. Если так подумать, то это совершенно иной уровень личностных отношений – в какой-то степени куда более расширенный и несколько выходящий за рамки простых рабоче-деловых интеракций.
На самом деле, не сказать, что Дейла этот момент очень уж сильно смущает. Скорее, наоборот – учитывая то, что последние несколько месяцев их интеракции были снижены до минимума, подобное сближение – пускай даже и в рамках импровизированного расследования – уж точно должно сказаться более чем положительно.

Чуть замешкавшись, Дейл вытаскивает из рюкзака дорожную карту, которую зачем-то уложил в рюкзак вместо того, чтобы вытащить сразу, он присоединяется к Альберту на пассажирском сидении и пристегивает ремень.
Практически с первой секунды у Купера возникает ощущение, что он сел не в машину Розенфильда, а как минимум попал к нему домой. Это сложно объяснить так, чтобы в точности передать ощущение, но буквально все в ограниченном пространстве автомобильного салона пронизано чем-то… альбертовским. Все, начиная от едва уловимого запаха сигарет и кофе и заканчивая ненавязчиво звучащей музыкой из стереосистемы.
Эту атмосферу даже можно назвать уютной. Во всяком случае, явственно ощущается то, что хозяин автомобиля сделал все возможное, чтобы сделать окружающую обстановку максимально комфортной и приятной.

Они трогаются с места – и Дейл тотчас же разворачивает дорожную карту, устраиваю ту у себя на коленях. Вчерашний вечер он практически весь потратил на то, что выверял наиболее оптимальный маршрут – хотя, Купер не исключает и тот факт, что на пути у них могут возникнуть и внезапный форс-мажор в виде закрытого на ремонт участка магистрали. В этом случае им придется уже решать на месте и экспромтом.
Но, если так подумать, то и в этом тоже есть своя прелесть дорожного путешествия.

– Конечно же, взял, Альберт, – не отрывая взгляд от собственных разметок на карте, отзывается на вопрос Дейл, а затем добавляет таким же будничным тоном: – Табельное оружие тоже прихватил на всякий случай.
А еще и складной швейцарский нож – повидавший виды, но, по крайней мере, исправный и в достаточной степени надежный. Памятуя о прошлом столкновении с силами, находящимися за пределами их привычного мира, на этот раз Дейл решил не рисковать и быть максимально во всеоружии. Хотя, в то же время, он прекрасно понимает, что все это, в конечном счете, может оказаться бесполезным чуть более чем полностью.

– Сказать по правде, – начинает Дейл, отпивая кофе из своего стаканчика – а затем делает небольшую паузу, чисто автоматически оценивая вкус. – Кстати говоря, отличный кофе, Альберт, спасибо… Так вот! По правде говоря, в юности мне доводилось выбираться исключительно в пешие походы на не то чтобы очень большие расстояния, так что можно сказать, что дорожные путешествия для меня в такой же степени в новинку, – взглянув в сторону Розенфильда, с улыбкой произносит Купер, а затем продолжает: – По моим подсчетам, на всю дорогу до Бэдлендс нам должно хватить самую малость чуть больше суток… Но это если не делать вообще никаких остановок, что, я думаю, будет несколько… опрометчиво, скажем так. На ночь стоит где-нибудь остановиться – я примерно прикинул, где, – сделав еще один глоток, Дейл опускает взгляд на карту, прослеживая свои собственные пометки. – Ну а пока что нам держать путь по 76-ой магистрали. Ты же не против того, что я взял на себя роль штурмана?

+1

23


видео тоже неожиданно твинпиксовое
но у меня всё равно другая картинка





На упоминании табельного оружия Розенфильд против воли слегка хмурится.
Он понимает, что существуют правила, понимает, что не собирается никогда никому насаждать ни в какой форме свою собственную идеологию, и всё же он так и не может чётко для себя понять, какие чувства вызывает в нём факт нахождения оружия в непосредственной близости.

Вопреки всеобщему мнению, Альберт прекрасно умеет обращаться в оружием и не только табельным. Он наизусть знает устройство, сможет собрать и разобрать практически любой огнестрел в любое время суток разве что не с закрытыми глазами - как никак он не просто специальный агент, он ещё и эксперт. У него есть профессиональный долг и гордость, ему так же не чуждо тщеславие, так что стреляет он разве что не лучше Купера, но никогда никому в этом не сознается. Об этом "позорном" факте знает во всём Бюро, кроме него, ещё только два человека - агент на стрельбище и Гордон Коул.

Он принимает как данность и необходимость то, что Дейл носит оружие и даже то, что он взял его с собой - это логично и естественно, - но.. возможно, он предпочёл бы обойтись без соответствующей декларации.

Тем не менее Купер в своей обычной манере легко и непринуждённо меняет тему, успевая локализовать приготовленный для него утренний кофе. Звучащие за глотком благодарность и одобрение сменяют сдвинутые брови на лёгкую, почти незаметную, если не вглядываться, улыбку. Альберт продолжает неотрывно смотреть на дорогу, пока Купер расправляет на коленях карту и, судя по заминке, проводит финальную инспекцию каких-то своих особых пометок. На мгновение патанатому становится жутко интересно урвать хотя бы один взгляд на неё, чтобы проверить, не использует ли его сегодняшний напарник по аналогии с Коулом какой-то свой код.

Но он отказывается от этой идеи даже быстрее, чем та успевает полноценно сформироваться в мозгу. Несмотря на общий неофициальный тон их поездки, гражданский облик Купера и эти постоянные упоминания вылазок и походов, хотя бы кто-то из них должен сохранять свежую ясную голову и помнить, что они, тем не менее, не едут на отдых, а находятся при исполнении, и за соблюдением необходимых формальностей следует всё же следить. Проще говоря, кто-то должен оставаться взрослым.

- Вообще без остановок нам не позволит ехать сама природа, Куп, - чуть отстранённо отзывается Розенфильд, лавируя в слишком уж оживлённом для столь раннего утра потоке машин. - Человеческая физиология устроена так, что нам придётся останавливаться как минимум, чтобы сходить в туалет. И поесть, если ты не захватил с собой ещё один невидимый рюкзак, полный еды.

На самом деле он бы не удивился.
Выводя автомобиль на прямой выезд из города без дальнейших манёвров, судмедэксперт наугад берёт из стопки кассету и вставляет в магнитолу. Depeche Mode. Неплохое, очень неплохое начало путешествия. Может, он даже получит хотя бы от процесса перемещения какое-никакое удовольствие. Если что-то Альберт Розенфильд и любит больше своей работы, так это водить автомобиль. И - только не говорите никому и в особенности его отцу, - музыку.

Он ещё пока до конца не осознал. Ещё не до конца понял. До полной уверенности и полного принятия через небольшой этап агрессивного сопротивления ещё пройдёт какое-то время, но этот текст уже слишком подходит. Уже вьётся нотами между ними, сплетается словами, медленно, но верно спаивая, закрепляя, овеществляя в оседающих на кожу строчках их судьбу. Пока что Альберту просто нравится звучание, нравится голос, нравится, как ощущается вибрация воздуха, производимая динамиками, играющими этот трек. Нравится, как тот ложится на плавное и равномерное движение его Новы, как в него вписываются мягкие повороты руля и общее ощущение от управления автомобилем. Мало с чем сравнимое ощущение.

Вторая его, лежащая под ещё более дальними слоями его личности, страсть - мотоциклы. Но опыт управления слишком разный; смысл вкладываемый и ощущаемый им в процессе одного и другого, слишком разный. Это вещи совершенно разного порядка. И, несмотря на то, что мотоцикл даёт куда большее ощущение свободы, ветра и скорости, он накладывает другие ограничения, которые снимает авто. Мотоцикл - для особых, редких и отдельных случаев. Всё остальное время Розенфильд всё же предпочитает комфорт.

Они покидают Филадельфию на единой скорости в плюс-минус 35 миль в час под плавные переливы электронного рока и мягкого голоса. Альберт старается не слишком превышать скорость, пока они ещё в черте города, но потом прибавляет давления на педаль газа. Он умеет обращаться с автомобилем и контролировать ситуацию. Если они хотят уложиться в четыре дня со всеми поисками и минимальным количеством остановок, то им явно не до того, чтобы строго следовать букве закона, писанного цифрами на дорожных знаках.

- Говоря об остановках.. Первая заправка с тебя. - Замечает патанатом через некоторое время после того, как они оставляют позади надпись "Вы покидаете Филадельфию". - Но я думаю, это будет не раньше Кристал Спрингс. А может, и до самого Питтсбурга дотянем, а оттуда уже по 70ой, верно? - он всё же не может удержать себя от улыбки и от того, чтобы кинуть коротки взгляд на Дейла. - Я совершенно не против такой твоей роли, но и сам, разумеется, бросил пару взглядов на карту до того как сесть за руль, - Альберт замолкает, чтобы несколько раз перестроиться, обходя на дорожном полотне чуть менее расторопные автомобили и практически выйти на не занятый более никем участок трассы. - До Питтсбурга несколько часов скучной дороги. Сам сказал, пока по 76ой, так что можешь пока наверстать упущенный ранее сон.

Depeche Mode его собственной рукой, из колонок его собственного автомобиля плетут электронными нитями фантастической музыки его судьбу. Их общую судьбу.
Но они просто наслаждаются движением и теплом солнца, льющимся через окна.
Но ни один из них ещё пока этого не знает.

Отредактировано Albert Rosenfield (2017-11-21 04:01:31)

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » Two Hearts, Seven Hearts, Nine Hearts