CROSS-O-WHATSOEVER


Он рухнул, осыпав нас каскадом радужных брызг — █████, Великий мост пал, и мы потонули в люминесцирующем тумане. Наши машины взбунтовались, наша логика предала нас, и вот мы остались одни. В безвременном пространстве, с руками холода и их любовными острыми иглами — искрами обратно изогнутых линз.

роли правила нужные гостевая

BIFROST

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST » beyond the standard model » you only need to hang mean bastards;


you only need to hang mean bastards;

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://savepic.ru/11142131.gif  http://savepic.ru/11149299.gif


YOU ONLY NEED TO HANG MEAN BASTARDS
oswaldo mobray & chris mannix// minnie's haberdashery // 1864|1865 anno domini


and what matters ain't the “who's baddest” but
THE ONES WHO STOP YOU FALLIN' FROM YOU LADDER, BABY

«Они все сдохли, Крис Мэнникс,» — шериф обводит взглядом галантерею Минни, провожая в последний путь Джона Рута и эту суку по имени Дейзи Домерг, Джо Гейджа и Освальда–хуй–знает–как–его–имя–Мобрея. Маркиз Уоррен испустил дух несколько минут назад, закрыв глаза со словами, что ему стоило немного вздремнуть, ибо «эта сучка стоила мне моих яиц», а он, единственный и последний подыхающий из этой паршивой компании обреченно вздыхает, но совесть его чиста как этот ебанный белый снег за окном заведения посреди ночи, где царствовала метель.

— Ты бы гордился мной, папочка, о да, ты бы еще как мной гордился. . . — шепчет шэриф Ред Рок, после смеясь и внезапно начиная хрипеть, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. На мгновение в его голове мелькнула мысль, что так, может быть, приходит смерть.

Но смерть пришла за ним в лице Пита Хикокса, лже–палача, сжимавшего шею парня собственными руками и злобно прошипев нечто в духе «ты не отделаешься так легко, ублюдок». Смерть пришла за ним в лице головореза из банды Домерга.

Правда. . . Они же должны были все–таки сдохнуть.

this ain't no place for no hero,
THIS AIN'T PLACE FOR NO BETTER MAN

Врата в Ад в такие дни как этот закрыты, Крис Мэнникс, ты не знал этого? О, Пит Хикокс прекрасно знает, что в такие дни бастардов как они не принимает ни Ад, ни Рай, — они в эти дни захлопывают свои двери перед твоим носом, выкидывая в мир живых.

— И нравится тебе такой расклад, мусье? — в речах Освальда звучит издевка над своим поверженным врагом. Мобрэй не чувствует боли; для него мир живых перестал существовать с этой тишиной, преисполненной трупами в галантерее Минни. Маленький человечек не испытывает удовлетворения от того, как руки сжимает свои вокруг шеи шэрифа.

В этот день врата в Рай и Ад были закрыты для шэрифа из Ред Рока и англикашки из банды Домерга. В этот день они оказались палачами Господа. А что делают палачи?

BUT MEAN BASTARDS YOU NEED TO HANG.

[NIC]oswaldo mobray[/NIC]
[AVA]https://68.media.tumblr.com/56cd1da5f8476324f18f88d691f5ed85/tumblr_o3vvuy2ThX1teygvgo3_250.gif[/AVA]

+1

2

Жизнь в понимании Криса Мэнникса явно принимала значение проще, чем у всех, кто собрался в этот день в галантерее Минни. Глядя на то, как отъявленные ублюдки и головорезы готовы были перерезать глотки друг друга, Крис начинал чувствовать себя не в своей тарелке. Жизнь не значила для него так много, как и для всех добродушных людей, служащих на страже порядка, не всегда государственного. Чем меньше он о ней думал, о смысле существования, тем проще Кристоферу было жить и выживать, но на деле же, как и все лёгкие на подъем люди, он надеялся в большей степени на везение и случай или случай везения. Срабатывало практически безотказно — именно поэтому одна пуля из револьвера у него в ноге, а не в члене, отравленный кофе не в его желудке и из всех собравшихся он - единственный выживший. Надолго ли? Мэнникс не хотел искать ответ. И всё же, то, что давалось ему так легко — жизнь — стоило голов и выплюнутых органов остальным, и в этом должен быть смысл. Рут был беспринципным сукиным сыном, но этот сукин сын, знавший Криса от силы несколько часов, спас его чёртову жизнь. Джон Рут, по наблюдению шерифа, пристрелил бы собственную мать, если бы она подошла к нему со спины, Джон Рут был параноиком, а параноики гораздо более опасные противники, чем молчаливые наёмники, и всё же, захлёбываясь кровью, Вешатель предупреждает Шерифа об отравленном кофе. Кристофер, признаться честно, всегда верил во вторые шансы. И свой Мэнникс просрать не мог, повторяя себе, что если доживёт до рассвета, застанет прекращение пурги, то даст дёру, даже если придётся эту ёбанную ногу отрезать. Дэйзи где-то бросила тесак.

Шериф обводит взглядом галантерею, такую пустую, несмотря на горы трупов и запёкшиеся на полу литры крови, прежде, чем уснуть, потеснив остывающее тело майора Уоррена, почившего около часу назад. По крайней мере, Кристоферу кажется, что прошёл целый час в этой адской тишине помещения и свистящей пурги за окном, швыряющейся ошмётками снега в заиндевевшие стёкла. Не видно ничего, кроме слабого очертания горной вершины, до которой, однако, несколько миль, хотя с виду и вовсе пару шагов. За окнами темнеет, и Крис как-то не сразу понимает, что прошло всего несколько часов с момента начала этого всеобщего безумия и игры в детективов, в которую решили сыграть восемь с небольшим взрослых дяденек и одна женщина, хотя по ощущениям целые сутки, а, может, и больше. По ощущениям ты, Крис Мэнникс, подыхаешь в этой дыре, о которой никто не вспомнит как минимум пару дней. Потому что ещё вчера, кажется, был четверг, а  сегодня жители Ред Рока и не вспомнят о том, что должны ждать приезда своего нового шерифа — едва ли они вообще вспомнят, что у них должен быть шериф, так, на минуточку...

Так что, да: шериф Мэнникс не строит радужных планов на будущее. Он вообще их не строит сейчас, потому что это бесполезно, бессмысленно, но думать о чём-то надо, чтобы с ума не сойти, ведь спать не хочется совсем после всего этого Ада, несмотря даже на боль в раненой ноге и слабость в теле. Его отец однажды сказал, что ранения в колено и живот самые болезненные. Теперь Крис понимает на собственной шкуре, что отец был прав, но порицает его за то, что не рассказал, как с этими самыми ранениями справляться — сейчас он бы не отказался применить на практике курс по оказанию первой медицинской помощи самому себе. А больше, собственно, некому: предлагать  снежный компресс для побитого лица леди уже поздно, Крис, ты немного опоздал, о манерах нужно было вспоминать раньше; Маркиз Уоррен ни на секунду руку со своих простреленных яиц не убирал, а предлагать подобное шериф бы никогда не решился; травяной настой для старого сердечника тоже не вариант — и, в общем и целом, Кристофер понимает, что оказался в жопе мира в самой комичной ситуации на свете, которая ни одному адекватному человеку в голову не взбредёт, с самой лёгкой травмой из всех здесь имеющихся, которая, однако, медленно перерастёт в гангрену и устроит ему те ещё острые ощущения напоследок. Такая себе перспектива, если честно.

Помирать никому не хочется. Чёртовы слабаки те, кто желает смерти, потому что любой человек, сколько-нибудь ценящий жизнь, будет цепляться за неё до последнего вдоха, сколько бы в нём не было пуль или переломов, Крис точно в этом уверен, потому что ни один из восьмерых ублюдков не просил добить себя, чтобы облегчить страдания и поскорее закончить с этим дерьмом и кровавым театром, и жизнь — вот то, что навсегда застыло в глазах повешенной суки с собачьим бешенством в крови и всегда там было. Ни смерть брата, который поставил на кон свою голову ради её спасения, ни предсмертные конвульсии не сумели потушить в глазах то, что сейчас медленно уходило из тела Криса Мэнникса с каждым новым выдохом. Дэйзи боролась и выживала, и ни на мгновение не смалодушничала, вероятно, до последнего будучи уверенной, что верёвка оборвётся, и попросту не желая верить в иной исход, и Крису от этого как-то особенно тошно. Ему-то сейчас жить не хочется, но он не боится ни смерти, ни физической боли — ему просто надоело. Он по-человечески устал и разочаровался во всём, в чём только можно было, он серьёзно не понимает, за что всё это на него свалилось и чем таким в этой жизни он провинился, чтобы сейчас так огребать, и единственный вопрос, который интересует новоиспечённого, почти_покойного шерифа: "какого чёрта я всё ещё жив?", потому как он уже давно вот так смиренно полулежит на влажном от крови матрасе и ждёт своего часа. Они все умерли. Все до единого в этой галантерее, но Мэнникс какого-то хрена жив, и в довершение ещё уснуть не может — и он не знает, что из этого хуже.

— Как уж тут уснёшь, — недовольно кряхтит молодой мужчина, смотря в потухшие выпученные глаза висящей под потолком женщины, а затем поворачивая голову, чтобы встретить упереться взглядом в седую макушку мёртвого ниггера, и, к собственному ужасу, не испытывает омерзения ни от того, что слева, ни от того, что справа. Впереди тоже мало чего интересного, кроме грязных ковбойских сапогов и пустого кресла. Никаких тебе собеседников, ничего отдалённо напоминающего живое — Крис готов поклясться, что это худшее из всего, что с ним происходило, потому что больше всего на свете он ненавидел одиночество и скуку. — Вот уж кому точно не повезло, так это тебе, ниггер. — Вздыхает Мэнникс, хлопая по плечу майора Уоррена, который хотя бы как-то напоминает спящего. Честно говоря, самовнушение контроля — хуёвая сублимация страха.

Кристофер боится. Как и любой обычный человек, к числу которых шериф себя неизменно причислял, несмотря на холёную самоуверенность внешне неординарного человека, он боялся здесь сдохнуть в полном одиночестве среди запахов смрада, испражнения от повешенного тела, а чуть позже и собственной гнили, безвестным путником, участником кровавой бани, вынужденным не_войти в историю и не сделать ничего полезного. Собственно, а чего он хотел? Крис не относился к тем выдающимся личностям, которые всего добиваются выдающимся талантом и мозгами, но с лёгкостью мог бы причислить себя к разряду «везучих». Выбиться в шерифы для парня с «семейной» репутацией и так было подарком судьбы, шансом, который выпадает раз на миллион — и Крис Мэнникс удачно его просрал, возвращаясь к неизменным позициям неудачника, младшего сына мародёра Мэнникса, подшутить над которым не мог только, разве что, идиот.

Поэтому Кристофер весь из себя такой забавный и добрый малый, временами эмоциональный (ну, как сказать, временами...), который с долей иронии примет подколку и отшутится, потому что другого не остаётся, потому что хуже младшего неудачника может быть только обидчивый неудачник. Сука, да тут уже давно целый букет комплексов вырисовывается, но Крис Мэнникс их не признаёт, он ведь крутой парень. Должен им быть. И он-то сам в глубине души понимает, почему за столь короткий промежуток времени привязался к Оззи, чьё настоящее имя он нихрена не помнит, и почему до того шального выстрела отказывался верить в его причастность к «делу Домерг», а шериф назвал бы его именно так, прибудь он в Ред Рок с запряжённой повозкой трупов. Просто Освальдо единственный воспринял его серьёзно — чуткий сукин сын, самый умный член банды и всей этой восьмёрки, не считая майора Уоррена; проявил подобие отцовской заботы или гордости, хрен разбери, Кристофер никогда во всём этом не разбирался, а для незамеченных младших детей это подобно... Ну, вот если бы сейчас ему заботливая хозяйка принесла попить да поесть прямо в постель — вот примерно так. С аллегориями у Мэнникса тоже очень сложно.

—Полный мудак Крис Мэнникс. Никто в него не верил и никогда не поверит. Поздновато дошло. Вот ты в меня верил, ниггер? Нихуя ты не верил, — причитает Крис, активно жестикулируя и ёрзая на кровати в поиске удобной для больной ноги позы. —Может, ты, чокнутая сука? — Обращается он к Дэйзи, но совсем не негативно, голос в какой-то степени даже тёплый. Кристофер успел привыкнуть к этим головорезам, но даже мёртвыми они не были бесполезными собеседниками. Теперь они хотя бы его слушают, и слушают чертовски внимательно, но только Мэнниксу от этого не весело — ему скучно. С ним не спорят, его не перебивают, но  он по-прежнему достаёт всех своей болтовнёй и бушующими эмоциями. Но это же нормально, Крису, вообще-то, уже пару лет как за двадцать перевалило, если кто не знал.

—Эй, сукины дети! Есть кто живой? Хоть кто-нибудь, блядь! — Орёт Мэнникс во всё горло, зная, что галантерея ответит ему мёртвой тишиной, а самого его никто не услышит. По крайней мере, сейчас можно делать что угодно, и крик — не самая пропащая идея, быть может, даже лучшая. Порой Крису хотелось поорать во всё горло, чтобы быть замеченным, но сейчас действительность как никогда отражает всю его жизнь. —Пожалуйста, — стонет Крис, запрокидывая голову и страдальчески глядит в потолок, ожидая ответа. Отвечает ему только ветка, под завывания метели ударившаяся в стекло, и Крис едва заметно вздрагивает, но разочарованно выдыхает.

—Ну и пошли вы к чёрту.

И, замолкая где-то на пару минут, шериф Мэнникс ощущает усталость и некое подобие покоя с примесью холодного отчуждения. Затем очень тихо, почти неосознанно, начинает мурлыкать под нос колыбельную, которую лет двадцать назад ему пела мама, и обе оставшиеся в его памяти нечётким силуэтом — странно, что он слова помнит.
[SGN]http://funkyimg.com/i/2MFtW.gif http://funkyimg.com/i/2MFtX.gif
Oh no no no, you got me talkin’ politics. I didn’t wanna. Like I said y'all, I’m just happy to be alive.
[/SGN]
[NIC]Chris Mannix[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2MFtV.gif[/AVA]

Отредактировано Hermes (2018-10-31 18:51:35)

+1

3

Пусть горят эти уебки — сестра и брат Домерги — в Аду. О них никто не вспомнит, никто не по ним не будет петь за упокой души, правда, и по его душеньку никто не побеспокоится. По душеньку Пита Хикокса, равно как и по останки его, не придут на могилу здесь, в этом проклятом месте под названием галантерея Минни, разве что голодные псы или вороны найдут свой путь пробраться на это кладбище, возведенное за сутки головорезами и палачами. Никто не плачет по ушедшим, кто при жизни являлся последним говнюком, упиваясь собственным положением. «Коли ты ублюдок — играй ублюдка до конца, тебя же все равно повесят, Пит,» — так подбадривает Хикокс себя, играя в Освальда Мобрэя. — «Сдохнешь рано или поздно, а пока дают — играй будто бы ты и есть палач. Палач своей гребанной судьбы и Дейзи.» Естественно, такого рода поддержкой вряд ли поможешь, когда ближе к развязке начинаешь понимать, в какого рода дерьмо ты ввязался, согласившись на спасение суки, считавшей, что все находившиеся в помещении были безумно влюблены. Англикашка ухмыляется, слыша ее речь, и считает, что баба отчасти о себе слишком высокого мнения, но кто он такой? Всего лишь бастард, выполняющий свою роль до самого конца.

Он ухмыляется, слыша ее речи. Что взять, что взять — того уже и не отнять, а сучка Дейзи Домерг уже протоптала дорожку в Ад — Освальдо, сидя в кресле и внимая разговору, начинает жалеть, что вязался в аферу, затеянную Джоди. Черт возьми, Хикокс даже рад такого рода ситуации — эти сволочи будут гореть в самых ужасных кругах Преисподни. Как поется там в одной песенке? Лондонский Мост падает, моя дорогая леди, Лондонский Мост падает и обваливается на головы тех несчастных, коих застало это происшествие посреди бела дня; в случае с ними этот нигга и шериф из Ред Рока — тот самый сраный мост, обвалившийся на головы Хикоксу, Граучу и Мексиканцу. Именно они отдувались за яд в чайнике; именно они слушали, как Маркиз Уоррен с упоением рассказывал историю одного минета в заснеженных горах Генералу; именно они играли свои роли до конца, пока Джоди протирал свои яйца в подвале. «Питти, Питти, дурачок Питти,» — вокруг него отныне лишь трупы да метель за окном, где властвовала ночь. — «Попал в ловушку из–за благих намерений. А ими выстроена дорожка в Ад, Питти, дурачок ты эдакий.» Палач прислушивается к окружающей обстановке, и не находит для себя ничего более интересного помимо двух мужиков, читавших письмо Линкольна, адресованное к Майору, вслух.

И последняя строчка, прочитанная шэрифом вслух, действительно берет за душу. «Старушка Мэри Тодд зовёт меня, стало быть, пора идти ко сну. . .» — Хикокс проваливается в пучину бездны и отчаяния, посеянная очередной отключкой сознания на фоне ранений, а последней его мыслью было, что стоило им и ради проверки выстрелить ему в зад или в яйца, чтоб жопу перестать чувствовать как Уоррен.

<...>

— Я все равно знаю, что эти уебки влюблены в меня по уши, Джоди!

Пит Хикокс пришпоривает своего жеребца, дабы тот мало–помалу притормозил. Делая вид, будто бы высматривает вдали признаки жизни, англичанин прислушивается к разговору между Дейзи и Джоди. Упрямая женщина стоит на своем: эти ушлепки пошли за Джоди лишь из-за нее, а тот в свою очередь пытается объяснить, что на деле это совершенно не так. Хикокс пренебрежительно улыбается, отмечая про себя ту невозмутимость, с которой держался брат Дейзи, а Пит знает, почему он пришел в эту банду.

Штаты во времена Гражданской Войны, да и после, не особо любили одиночек, скитавшихся по опустошенным землям благочестивых американцев, поэтому последние уходили или на вольные хлеба, обременяя себя на погибель, или собирались в кучки негодяев, грабивших честных жителей. Пит Хикокс был одним из тех, кто приплыл в Новый Свет не ради новой жизни, а ради сокрытия прошлых грешков Старого Света. Он убивал, грабил и совершал налеты также в старушке Великобритании, покуда Ее Величество Виктория пыталась расправиться с собственными проблемами, о коих было известно чуть ли не второй женщине преклонных лет, обожавшая перемывать старые косточки в компании с другими за партией в карты или раскладывая пасьянс. Какое дело властьпридержащим до бедным? Женщины и дети подыхают на заводах, мужчины спят в подворотне после крепкой ночки в компании с абсентом или шлюшки, несшей на себе венерическое заболевание. . . А Пит Хикокс брел себе посреди таких же преступивших закон как и он. Мексиканец Марко — этот латинос небось вскрыл глотку не одному, да и не раз; Грауч — из скольких он духу повыбивал. . . Мужчина хмыкает, поерзав в седле и на мгновение сталкивается взглядами с Дейзи, тут же оскалившейся во все ее желтых 32 зуба.

— Ставлю десятку, что Пит сходит от меня с ума, Джоди. Стоит задрать юбку да ноги раздвинуть — он тут же бросится, не так ли, Питти?

— Твоя юбка задерется на висельнице, Дейзи.

<...>

И сейчас Дейзи болтается на веревке со своей юбчонкой, которой так хвасталась и не терпелось ей задрать.

Ублюдков постигла быстрая смерть от рук охотников за головами; Хикоксу приходится довольствоваться тем, что есть — подыхать в мучениях. Его тошнит, а страдания умирающего никто не облегчит, кроме. . . «Шэрифа?!» — мужчина приподнимает голову, предчувствуя легкое головокружение, но сосредоточившись и приглядевшись, Мобрэй видит еще одного доживающего свои последние минуты. Крис Мэнникс.

Крис—Большой—Хуй—Мэнникс, который папеньку своего любил и боготворил, да только вот прошлое свое благополучно пытается отмыть, как говорится, из грязи в шэрифы. Крис, мать его, Мэнникс, простреливший Хикоксу живот, но благо не попавший в желудок или печень, правда облегчает ли это ситуацию? Отнюдь нет. Пит продолжает наблюдать за Крисом выжидающе, лелея и представляя как руками своими обхватывает Мобрэй шею парня.

Пит Хикокс представляет, как руками своими обхватывает шею Криса Мэнникса, говоря, чтоб парень умолял о пощаде и повизжал как свинья, которую собирается зарезать мясник. Пит Хикокс представляет, как Крис поначалу плюет ему в лицо из злости, но затем начинает хрипеть; лицо его, доселе бледное, покрывается синюшно–пунцовыми пятнами, а во взгляде шэрифа — мольба о пощаде. Но нет, палач душит свою жертву; одного висельника в эту пургу достаточно — а грехи отцов не должны переходить к детям. В его воображении Крис Мэнникс хрипит и говорит, что это неразумно. В его воображении Крис Мэнникс должен сдохнуть незадолго до собственной смерти Пита. А потом Хикокс садится рядом с погибшим от его рук шэрифом Ред Рок, бросая в тишину уже никому ненужные слова: «Нам всем ублюдкам дорога светит в один конец.»

Он должен грохнуть этого паршивца.

Мобрэй, напрягшись, приподнимается на правом локте и аккуратно ложится на спину, переводя дух и пытаясь сосредоточиться. Недовольно поморщившись от очередного наступавшего приступа боли, мужчина вытягивает левую руку и, снова опираясь на правую, приподнимает свое тело и делает первую попытку поползновения боком по отношению к источнику бормотаний. Нет ни капли жалости как к Мэнниксу, так и к самому себе. Хикокс должен был сначала почуять что-то неладное, но слишком увлекся игрой в палача Ред Рок, а ныне просирает остатки своего существования с несколькими дырками в своем теле. Каждое новое поползновение в сторону шэрифа приближает к заветной цели, и англичанин позволяет себе выдать тихий смешок, потому что все ближе и ближе к заветной цели.

Но в действительности Пит Хикокс частично сочувствует пареньку. Паршивцу до последнего момента не поверил в то, что считается шэрифом отныне; признаемся, что и палач посмеивался про себя этому странному новому назначению в городишко. Кому–то дается второй шанс, а ему, бедному мужичку Питти, второй шанс так и не предоставился. Это злит мужчину больше, а может и доживает свои последние мгновения в жизни англикашка чисто на одной злости?

За ним тянется красная дорожка, в своей же голове Освальдо судорожно прикидывает, что есть риск заражения одной из полученных им ран, а хотя хер ли смысл сейчас паниковать, коли смерть почти что дышит тебе в затылок, обнимая тебе и начиная соблазнять, жарко шепча в твое ушко, а ты, злясь на какого–то придурка, ползешь к нему дабы удушить? На минуту Пит даже останавливается, раздумывая, что ему следует остановиться и отдаться этой дамочке с косой со всеми потрохами, но. . . Но вдруг выживет в галантерее Минни тот, кто пристрелил его? Вдруг Крис Мэнникс выживет и будет жить как ни в чем не бывало, даже бабу себе заведет или мужика, и будет жить припеваючи в Ред Рок, прихрамывая на простреленную Освальдом ногу?! «О нет, нет, нет, я не дам этому пареньку уползти так просто,» — головорез начинает паниковать где-то в глубине своей черствой души. Черт бы побрал всех тех, кто уже подох. Черт бы побрал всех тех, кто подыхает.

Пит Хикокс должен был грохнуть Криса Мэнникса.

На расстоянии вытянутой руки Мобрэй начинает смеяться — уж больно нелеп его план. Придушить этого мерзавца и не дать сдохнуть самому — это надо постараться. Откашлявшись, Освальдо набирается смелости произнести:

— Мы говорили тебе пристрелить этого негра, Крис Мэнникс. Ты выбрал сдохнуть здесь, в галантерее Минни. Скажи мне, ты не жалеешь, что подохнешь здесь и сейчас, от моей руки? Коли я доползу. . .

Крис Мэнникс — мальчишка. Крис Мэнникс еще не знает, какого жить без юношеского максимализма в голове, лишь себя ублажая в обществе шлюхи или же правой рукой. Любой бы другой, да черт возьми, может и сам Освальдо завидует где-нибудь шэрифу, а этот Иванушка–дурачок выбрал смерть вместе с негром в компании. Пит откровенно смеется над глупостью шэрифа, валясь на расстоянии вытянутой руки. Еще чуть-чуть — и он может достать Криса, правда боль берет над Мобрэем верх, пытаясь погрузить мужчину вновь в бездонную пучину, а может и уже в объятия самой Смерти?

Да ты еще тот дурачок, Крис Мэнникс, — молвит палач Ред Рок. — Ты выбрал смерть в компании с негром, с кем наверняка несколько часов назад препирался и откровенно плевал в сторону Маркиза, а, Крис?

Оказавшись рядом с Мэнниксом, Мобрэй утыкается лицом в колено парня, хватаясь правой рукой за грудки и садясь так, чтобы не позволить на одной из пуль в теле двинутся. Он смотрит в глаза мальчишке, пытаясь найти ответы на свои вопросы. Зачем им это все надо было?! Какого хуя они оба — Крис Мэнникс и Пит Хикокс — потащились в эту баню, в результате оказываясь на данный момент в невыгодном положении?!

Какого хуя, Крис, а?!
[NIC]oswaldo mobray[/NIC]
[AVA]https://68.media.tumblr.com/56cd1da5f8476324f18f88d691f5ed85/tumblr_o3vvuy2ThX1teygvgo3_250.gif[/AVA]

+1

4

O, Death, O Death
Won't you spare me over 'til another year?

Так хуёво, Крис может поклясться, ему ещё никогда не было. Физически, душевно, как угодно — просто прекратить бы уже это всё или отмотать время назад, в такие моменты этого особенно хочется, а ещё Кристофер хочет зарыться в тёплую постель с головой, крепко уснуть и уйти от всех проблем, и чтобы позже ему заботливо принесли чаю, пригладили волосы на лбу и сказали, что всё хорошо. Удивительно, какие простые человеческие мечты одолевают умирающего_истекающего кровью человека. Он засыпает ненадолго, но ослабленному организму этого достаточно, чтобы прийти в себя хоть немного и вернуть здравый рассудок, чуть-чуть набраться сил. Во сне боль отступает, её не чувствуешь — наблюдение, которое заставляет задуматься, что боль подобна иллюзии, а не паразиту, что цепляется к поражённому очагу, прогрессируя. К тому же, чуть позднее поразмыслив, Мэнникс приходит к выводу, что уже не так и больно. Спасибо майору, который помог перетянуть рану и остановить кровь. Бедро и впрямь стало болеть меньше, а во сне и того перестало; но стоило открыть глаза и неправильно дёрнуться, резкая боль пронзила до самых лопаток. Но ничего, это терпимо, Крис мужчина — он выдержит.

Только легче на душе не стало, чувство одиночества граничило с отчаянием уже, когда он вслух просил хоть кого-нибудь быть живым, а Крис Мэнникс по жизни вообще редко о чём-то просил, в основном, не ожидая помощи. Ему казалось, что если он попросит о чём-то, ему либо откажут, либо посчитают беспомощным, а этого он никак не мог допустить. Сейчас уже всё равно, кто его кем посчитает — Крис не совсем уверен, что он останется прежним, если выживет в этом аду, а осудить за слабость его уже никто не сможет, попросту потому, что никто не станет свидетелем этого проявления минутной слабости. В конце концов, у каждого в такой ситуации есть право бояться. Умирать действительно страшно, это только в сказках герои все поголовно храбрецы бесстрашные, а люди-то совсем не такие.

Кристофер не сразу понимает, что голос в его голове — не плод больного воображения, а нечто реальное, конкретное, принадлежащее именно одному человеку, голос которого единственный отложился в его памяти и въелся под корку. Что-то такое назойливо-навязчивое, и Крис счёл бы это своим проклятьем — такое бывает, когда призраки прошлого преследуют тебя, в частности, призраки, причиной смерти которых он стал. На самом деле, Мэнникс совершенно не хотел крови. Ни своей, ни чужой, ни тем более крови Освальдо Мобрэя, который чем-то запал в его душу. Но Крис не винит себя, ни терзается угрызениями совести. Он же ублюдок, такой же, как и все они, ныне мертвецы, и не должен страдать по всем параметрам.

Простреленная нога ни на секунду не перестаёт болеть, но за пару часов Кристофер успевает с этой болью смириться — сильный смелый шериф, мужественно претерпевающий боль, в конечном счёте он научился её не замечать и принять как должное, но остаться калекой в столь юном возрасте (если он, конечно, до рассвета доживёт) ему нисколько не претит, и виноват в этом лишь лже-палач, потянувшийся за пистолетом на мгновение раньше, а дальше —  дело чистых рефлексов и хорошей реакции, а у шерифа с этим порядок, иначе пуля была бы где-нибудь в деревянном кухонном шкафу, а не брюхе Мобрэя, как оказалось-то, совсем не Мобрэя. Так что жалеть Крису не о чем, да и он не настолько глуп, чтобы даже предложить, будто бы позволил себя убить этой шайке головорезов... Нет, у него были все основания на этот выстрел, он должен был спустить курок, чтобы выстрелить в преступника во имя свершения закона, что он и сделал.

Тогда почему его, блядь, это совсем не утешает?!

Более паршиво Крису Мэнниксу давненько не было, но ему хочется, конечно, думать, что дело не в паршивом англикашке, единственному, кому он поверил и конкретно так проебался, а в состоянии своём и ситуации в целом. Холодно, одиноко, мерзко, но хоть не голодно и на этом спасибо.

Хуже только глюки. Сквозь полудрёму Крису кажется, что с ним говорят. Отчётливо так, хриплым прокуренным мужским голосом с нотками котяры — голосом Освальдо, который, вроде как, помер. Крис думал, что тот помер, вообще-то, с такой раной обычно не выживают, ну разве что самые везучие, но и это ненадолго, вы посмотрите на эти условия и засранную галантерею, сразу же видно, что она изгадилась меньше, чем за день, потому что здесь, ни много ни мало, протоптались восемь холостяков и одна баба, и близко не напоминающая хозяйку-хранительницу очага и уюта, как было предначертано ей природой. Кристофер радуется, что хоть дверь ещё не выбило вьюгой — дверь и вправду дерьмо, но пока вроде не воняет, то есть, не распахивается, так хоть можно сохранить тепло чуточку дольше, оно крайне необходимо для поддержания иммунитета сейчас.

В конечном счёте слабость сморила его, и Крис провалился в сон, достаточно глубокий, чтобы не сразу сообразить что к чему и не потянуться к пистолету, спрятанному под подушкой. Ему не очень хочется просыпаться, и в любой другой ситуации шериф наверняка бы не проснулся или успешно бы имитировал сон, но Мобрэй... Чёрт бы побрал этого Мобрэя, он заставляет Криса не просто глаза распахнуть от удивления и шока, но напрячься так, что аж мышцы свело. Он ведь и не думал, что просьбу хоть кому-то быть живым Господь бог примет так буквально, но, кажется, небесные силы всё же есть, мама права была, иначе как объяснить то, что старина Оззи едва ли не нависает над шерифом, удерживая руку напротив его горла и отчего-то не решаясь сомкнуть её на бледной худощавой шее. Кристофер совсем немного напуган.

Тут любой бы обосрался, давайте быть честными. Не каждый день ты просыпаешься от того, что менее, чем в полуметре от тебя сидит головорез с прозрачными намерениями убить тебя, смотрит злобно, позволяя капелькам крови стекать на твои штаны. Вот и Крису от этого как-то не по себе стало, такого он явно не ожидал, хотя не сказать, что недоволен. Конечно же, он рад. Спустя пару мгновений, когда от сонливости не остаётся и следа, Крис начинает давать отчёт ситуации и, конечно же, не может внутренне не ликовать от того, что всё-таки не остался один. Проблема лишь в том, что, вероятнее всего, он застанет смерть второго, вроде почившего ниггера, соучастника кровавой бани, сколько-нибудь скрашивавшего последние часы Кристофера Мэнникаса. А, может, и не последние.

Быть может, судьба придумала что-то особенное для него, вроде четвёртой осечки старушки Смерти, и наутро пурга действительно успокоится, даруя пятый шанс убраться прочь от этого проклятого места. Мужчине уже ничто не кажется невозможным — даже то, что палач останавливается, так и не сделав то, что хотел, говорит разумные вещи, которые Крис, однако, не может отфильтровать, чтобы дать ответ, потому как ничегошеньки не знает, и уж тем более причины своих решений. Ему бы хотелось, чтобы кто-то решил за него или подсказал, но, кажется, сам палач не в курсе, что им делать дальше. Просто никто не ожидал такого поворота событий, никто не ожидал, что умрёт. Освальдо пытается встать, но попытки проваливаются без точки опора, покуда мужчина не находит её в колене парнишки.

— Вот это охуеть, — выдыхает, наконец, Крис, не переставая таращиться на Освальдо, слово бы он сейчас сделал самую дикую хуйню на свете. В принципе, так и вышло. Оззи просто воскрес из мёртвых, как тот самый Лазарь, дополз до него, Кристофера, несмотря на боль и мучения, и ткнулся мордой в его колено, словно бы это — самая нормальная вещь на свете. Крис, по правде говоря, не может разобраться, что из всего этого пугает/удивляет его больше. Просто это всё далеко не нормально, но это уже, блять, что-то, поэтому не жалуйся, придурок, и соображай быстрее, раз тут всевышний вторыми_третьими шансами раскидывается!

— Ты хотел меня... убить, да? — протягивает Крис почти без издёвки в голосе, упираясь локтями в матрас по бокам от себя и подтягиваясь наверх, принимая удобную сидячую позу, но по-прежнему не сводя оленьих глаз с палача. — Знаешь, это выглядит пугающе... — констатирует факт шериф, наблюдая за проглотившим язык Мобрэем, что с него глаз не сводит и смотрит так уничтожающе, что хоть сейчас копыта откидывай. Но не так всё просто, совсем не так. Ладно, играть в молчанку можно, но Кристофер в эту игру всегда проигрывал, так что не против проиграть и сейчас. Вероятно, это сейчас самое верное логическое решение за всё время здесь, потому что именно оно-то от них и ускользает с каждым мгновением, проведённым в молчании и бездействии. Крис пока не знает, что делать, но понимает, что предпринимать надо хотя бы что-то. И ещё лучше — просто узнать у старшего поколения, потому что он нихуя уже не понимает и с таким дерьмом никогда не сталкивался.

— Ну я-то, видимо, ехал вас всех приговорить к казни и закрыть дело всей своей жизни, ну, мол, привез Вешатель одну, а за ней ещё пятеро джентльменов подъехали. — Крис вскидывает брови, начиная свой рассказ, разбавляя его немалой долей сарказма, и разводит руками, случайно задевая кистью затылок мёртвого ниггера и брезгливо, почти что женственно, одёргивает руку: — И вот я закрываю это дело и... у меня новая лошадь, широкополая шляпа и, как минимум, три женщины и бесплатное виски в салуне. А какого чёрта ты, Хуй-знает-как-тебя-зовут... — с нескрываемой долей детской обиды в голосе, как можно более невозмутимее держится Мэнникс, поднимает корпус, принимая сидячее положение, и спрашивает: —..ввязался в это дерьмо? — и вопрос этот действительно интересный, потому как образ Освальдо в голове шерифа совсем не вяжется со всей этой ситуацией. Он не похож на остальных, хотя из всех собравшихся наибольшее сходство Крис находил в сравнении с мексиканцем — быть может потому, что оба слишком не вписывались в окружение. Во всеобщем безумии и подозрении не сразу заметишь подвох и хоть какие-то различия, но у Мэнникса было время подумать и провести парочку несложных причинно-следственных связей. Ему кажется, что у Боба и Освальдо не было другого выхода. Из всей банды только они были эмигрантами, а таким в этой стране непросто устроиться. В поисках американской мечты ты обычно опускаешься на самое дно — по всей видимости, именно это с ними и случилось. Только бандиту, прикрывающемуся именем палача, повезло больше.

— Просто ты не похож на рыцаря и тем более не похож на глупца. Тут вроде бы я деревенщина из Техаса, — спокойно ухмыляется Крис, озвучивая очевидные факты, и совсем не стесняется своего происхождения. Куда уж ему идти в сравнение с педантичным ублюдком, пьющим чай строго по часам, и казаться кем-то другим. Маски уже давно сброшены, играть больше не нужно.

—Оззи... Ты умрёшь, да? — чуть позже осторожно спрашивает Крис, словно надеясь услышать другой ответ, а не тот, который они оба знают. Шериф не может смотреть на две проклятые дырки, одна из которых нанесена им самим. Думать о том, что в его ногах умрёт человек от его пули, почти невыносимо — но Крис, конечно, об этом никогда не скажет.
[NIC]Chris Mannix[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2MFuf.gif[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2MFua.gif http://funkyimg.com/i/2MFuc.gif
There ain't no bounty on my head, bushwacker. You let me die, that's murder!
[/SGN]

Отредактировано Hermes (2018-10-31 18:53:33)

+1

5

Если бы шансы выжить были бы велики, то Пит Хикокс непременно пустил бы слезу при виде печальных оленьих глаз Кристофера Мэнникса. Но нет, — жалость уступает место гневу и пренебрежению, потому что кто мог поставить на место шерифа в Ред Роке это блеклое пятно Мародеров Мэнникса, чей вожак покоится в сырой земле из–за шальной пули, которую может промеж глаз ему пустили те же самые охотники за головой? Недовольно скривив губы, мужчина слушает речи Криса вполуха, выискивая себе опору, и находит в виде железных прутьев кровати. Единственная насущная проблема, стоящая пред Освальдо — попробовать встать, правда, на полу в собственной луже крови…Ему было удобно лежать здесь, смотреть на этого паршивца снизу, и даже грязным мыслям в своей голове Мобрэй ничуть не удивляется, — даже наоборот посмеивается над собственной безысходностью. Сколько осталось ему? Час, два, а может уже подох? Ложась на бок и чувствуя щекой холодный пол и сквознячок, гулявший от двери, Англичанин Пит судорожно вздыхает.

«Ты хотел меня убить, да?» — И палач невольно морщится по поводу заданного вопроса, проклиная собственную слабость, ведь сейчас бы пулю в лоб этому ублюдку пустил бы, и только по причине, понятной ему самому, а не шерифу задохлого городка, невольно превратившегося для них всех в могилу. Будь Мобрэй простачком, то перекрестился и пробормотал нечто вроде «свят-свят», назвав Ред Рок проклятым местом, да к тому же добавив, что «…детей своих и женушку к городку тому не подпустит, потому что дьявол в нем разгуливает да баб с мужиками совращает на всякие постыдства», но мужчина, увы, был, есть и всегда останется бастардом, кому не грех за нож взяться или повесить на ближайшем дереве ограбленного им мужика или изнасилованную бабищу, а по душу его рано или поздно, так или иначе, явится дьявол, беря себе предназначенное, поэтому на вопрос Мэнникса, почему же Хикокс ввязался в это дерьмо, Пит готов был рассмеяться, но смех этот скорее напоминал наполовину скулеж раненой псины в подворотне, помиравшей среди помоев, брошенных хозяином салуна.

Умру ли я, ввязался почему… Теперь я понимаю, почему тебя, Крис, взяли на должность шерифа. Ты вечно суешь свой нос куда не надо, — выдержав недолгую паузу после смеха произносит Освальдо, а потом от всей этой заносчивости и упрямости не остается ни следа. — У меня не было иного выбора, шериф, думаю у твоего папашки тоже… Правда, твой папашка сражался за идею, я — за собственную шкуру, Мэнникс.

Пит Хикокс не рыцарь в белых доспехах, а уж тем более не глупец. Глупец был тот, кто встал на кривую дорожку ради известности, бабы, а еще ради того, чтобы вселять в сердца остальных страх. Страх — это первобытное чувство, заставившее людей собраться в общины, страх — это то, что заставляет людей идти на глупые и своевольные поступки, страх порождает смелость и стремление действовать. А что Мобрэй? Настоящий Освальдо Мобрэй, может, ждет своего убийцу на том свете пред судом Господня, и встретив Пита, наверное, улыбнется и скажет, что ждет своего «друга» уже немало времени, посмотрев небось на свои часы и тем самым выражая, мол, опаздывает англикашка, опаздывает, и не отличается пунктуальностью.

<…>

— А ты похож на него, Хикокс, — Грауч рассматривает во все глаза только что почившего настоящего Освальдо Мобрэя, а тот, к кому обращались, сидит у костра посреди ночной мглы и греет руки свои, обагренные в крови, у костра. Кровь алая на снегу словно отметина проклятая, потому что брызги крови напоминают очертания полусгнившего черепа, чьи пустые глазницы в первые моменты выстрела обращены были к убийце. Вспоминая кровь на снегу, Пит Хикокс невольно передергивает плечами, присматриваясь к языкам пламени.

Ему кажется, что убийство Освальдо Мобрэя, — это последнее совершенное им убийство в этой жизни. Вот буквально несколько минут назад двое бандитов — Грауч и Пит — вели непринужденный разговор с будущим покойником, и от последнего веяло Англией. Старой доброй матушкой Англией, и Пит Хикокс, до этого инцидента не вспоминавший прошлую жизнь в Старом Свете, затосковал по родным берегам, некогда покинутыми ими в поисках лучшей жизни, а может в поисках денег, коих попросту недостовало, ведь на каком–нибудь металлургическом заводе со всеми нарушениями и отношением к рабочей силе он бы сдох год, максимум два, после обретения рабочего места, а тут, в Штатах, он жил, плутая подальше от крупных городов и грабя караваны или же мелкие города. Какая разницы ныне — убивая себя на заводе или бегать с виселицей на шее в банде по Соединенным Штатам, зная, сколько стоит твоя шкура?

— Эй, Пит!

— Чего тебе, Грауч?

— Может подойдешь? Он до сих пор трепыхается.

Освальдо Мобрэй едва дышал, хватаясь отчаянно за жизнь на грани смерти. Мужчина готов был аплодировать палачу, не раз и не два пославшему в мир иной таких же паскуд и сволочей как банда Джоди Домерг, известная среди охотников за головами, а само правительство Штатов назначило за их головы нехилые суммы. Пит Хикокс садится на корточки перед мимолетным знакомцем, наблюдая за поведением последнего, простонавшего и начинавшего протягивать было руку к нему, словно бы умоляя или же взывая к разумности, правда что было теперь спасать? Спасать было нечего, да и некого. Взводя курок и направляя револьвер в голову Мобрэя, англичанин шепчет «аминь» и выстреливает прямо между глаз, кровь брызнула во все стороны и на половину лица. Грауч обеспокоенно выглядывает из-за вставшего Пита, удостоверяясь в окончательно смерти палача, а когда Хикокс оборачивается к нему, то бандит сквернословит так громко, что вдали громко каркнули вороны, взметнувшись вверх.

— Заткнись, Грауч, — цедит сквозь зубы «Освальдо», готовый взглядом своим прожечь дырку в напарнике. — Заткнись, иначе и тебя пристрелю.

<…>

Каково это — умирать? Это, блядь, хреново. Физическая боль толком и не ощущается, потому что отсчитывая последние мгновения жизни, тебе уже наплевать на боль в области ранений, ведь Смерть дышит тебе в спину, и есть причины вспомнить все свои былые грешки и заслуги, дабы пред Богом предстать во всем своем величии, так сказать. Питу Хикоксу есть чем похвастаться, есть чего стыдиться. Только вот эта сволочь по имени Крис Мэнникс окажется причиной, по которой Освальдо Мобрэю дорога протоптана на тот свет. «Странно, что в последние минуты жизни уже совершенно напле…,» — мысль обрывается на полуслове, а он пытается бороться с очередным приступом отключки сознания, судорожно ища глазами ремни или ткань покрепче, потому что если одна псина была лишь ранена в ногу, то могла бы спокойно оказать медицинскую помощь другой.

Пит Хикокс борется с тем, что к нему подкатывала Смерть, настигшая остальных головорезов за исключением его самого. Нет, мужчина не собирается просто так сдаться, как отчаянно желал несколько минут назад, осуществив перед этим убийство придурка, но теперь как-то не хочется видеться с Господом всемогущим, ведь когда ты попадешь в Ад, ты попадешь туда, зная, из-за какой юбки ты оказался здесь. Ты оказался здесь по причине юбки, теперь трепетавшейся на висельнице, устроенной Маркизом и Крисом специально для Дэйзи Домерг в память о Джоне Руте. И сейчас Дэйзи Домерг смотрит на Освальдо остекленевшим взглядом. Даже сейчас, после своей смерти, она смотрит на них всех свысока и с пренебрежением, будто бы знает, что в Аду помогут девице в беде, стоит только прикинуться невинной овечкой, под шкурой которой скрывается волчица. Палач закрывает глаза, невольно морщась и бормоча:

Надо было всадить ей пулю еще тогда, когда она попалась Джону Руту в руки, — Мобрэй пытается перевернуться на другой бок, но боль, глухо отозвавшаяся в боли живота на данное движение, заставила так и продолжать валяться на боку, а сучка Дэйзи будто бы смеется над ними — Крисом Мэнниксом и Питом Хикоксом, шерифом и неудачником, получившим пулю от сынка главы Мародеров. Скрипнув зубами, англичанин уже готов накричать на труп, болтавшийся под потолком галантереи Минни, правда вместо этого с его уст слетает неожиданное предложение. — Помнишь, как шлюхи или жены в банде твоего папашки оказывали медпомощь, Крис? Хочешь выжить назло этой сучке, — Оззи злобно смотрит на сдохшую Домерг, — сними с ниггера или себя ремень и перетяни повыше своей раны. Может, кровотечение остановишь…

Если уж кто из них подохнет сегодня — так пусть это будет сука Дэйзи Домерг, утащившая за собой в Ад всех, кроме них двоих, но может у врат в пекло она ждет и их двоих, а судьбой уготовлено Крису и Питу гореть в том кругу ада, где Люцифер в своей пасти пожирает предателей? «О, нет, нет, нет, Дэйзи,» — произнес бы Мобрэй, будь шлюха целехонька и невредима, — «я не пойду за тобой в преисподнюю, сука. Не в этот раз, с тебя хватит тех мужиков, которых ты прихватила сегодня.»

Пит Хикокс должен встать.

Прикидывая и взвешивая всевозможные варианты, Освальдо Мобрэй ползет к стулу, стоящего в пяти шагах от кровати, проклиная про себя весь этот цирк, несколько часов назад разворачившейся во имя так называемых благих намерений. Ему больно; злясь на себя, на то, с какой легкостью согласился, Хикокс доползает до злосчастного стула, и, опираясь о него, встает. Тишину галантереи разрывают его стоны вперемешку с проклятиями, а сев, Пит откашливается кровью и харкает прямо под ноги покойницы.

Осматривая сидевшего все еще на полу Криса, Англичанин Пит прикидывает, что в лучшем случае Мэнникс мог дотянуть до конца метели, не будь состояние огнестрельной раны в ноге парнишки откровенно паршивой, но по следам крови, оставленной молодым человеком, палачу кажется, что тот потерял не столь много крови в отличие от него, сидевшего сейчас на стуле и вытиравшего кровь перчаткой коли придется.

Чего сидишь, Крис Мэнникс?! Я не ангел, я паскуда, которой осталось жить немного, если ты не начнешь шевелить своим задом! Хочешь звезду на своей груди и веселиться с бабами, — шевелись, сволочь. На твоем месте я делал бы это лишь чтобы она, — Освальдо указывает на Домерг, — не встречала тебя у ворот Преисподней, Мэнникс. Ты ведь не хочешь сдохнуть? Я не хочу, чтобы видеть ее довольную рожу там, Крис.

[NIC]oswaldo mobray[/NIC]
[STA]pete hicox[/STA]
[AVA]http://savepic.ru/11453438.gif[/AVA]
[SGN]well, it's certainly isn't buster;
IT'S OSWALDO MOBRAY
[/SGN]

+1

6

Вся его жизнь кажется теперь одним большим недоразумением. Столько обид, столько переживаний, которые испытывал Кристофер внутри своей семьи, казались теперь сущим раем или, что ещё хуже, тихой гаванью, по сравнению с теми сутками, что подходили к концу в этой дыре под названием «Галантерея Минни». Всё вмиг стало незначительным и даже смешным, кроме одного — они с Оззи подыхают здесь, и найдут их уже подгнивающими трупами, даже не остывающими, а давно уж застывшими. Не такого будущего хотел для себя Мэнникс, не для того он ехал в Рэд Рок, чтобы не доехать до него и не начать жизнь с чистого листа. Нет же, Крис правда хотел зажить нормальной жизнью — ну, знаете там, жену найти, чтобы рожала ему детей, пока муж работает в участке и пользуется уважением у народа, как справедливый и хороший шериф, которого этот город заслуживает... Что ещё? Ну, нередкие вечера в салуне после рабочего дня, новые сапоги со шпорами и всякое такое, Крис не уверен, что до конца правильно представляет себе эту неблагодарную работёнку, не думает, что на деле его могут подстрелить в пьяной драке или садануть под сердце нож без причины — конечно, о таком Мэнникс даже не думает. Но зато отлично представляет свои функции и права, понял это, когда вздёргивал на самодельной виселице сучку Домерг, и большего облегчения в жизни, чем в эту самую минуту, когда последняя капля жизни с последним вздохом покинула её тело, Крис не ощущал. Вот тогда он и понял, что сделал что-то правильное. Справедливое.

Никакие морально-этические ориентиры, естественно, в этот момент его не волновали и то, что Дейзи, на секундочку, женщина, Кристоферу было насрать, ведь в его глазах, как и в глазах покойных Джона Рута и Маркиза Уоррена, сука была исчадием ада и посланницей Сатаны, не меньше, и потому заслужила подобную смерть. Ведь ради этого, с одной стороны, всё и затевалось. С другой же стороны затея была этого повешения не допустить. Что же, можно считать, миссия выполнена и можно спать спокойно, но если сон ассоциируется со смертью, то Мэнникса мучает бессонница, а за компанию и последнего выжившего головореза, которого бы тоже не помешало повесить, ведь новоиспечённый шериф Рэд Рока точно знает, какую сумму дают за палача и какая его ждёт судьба, если они всё-таки выберутся из этой ямы. Впрочем, шериф искренне считает, что любые прегрешения можно искупить раскаянием и страданиями, его в этой вере вырастили и с этой верой он по жизни идёт, отрицая, конечно, свою религиозность, но христианские настроения в, простите, Кристофере, не заметил бы, разве что, мудак.

На самом деле, лёжа на этом, без пяти минут, смертном одре, Крису хочется молиться Богу, как единственному, кто его услышит и вообще заметит. Молиться за все свои грехи, ошибки, неправильные поступки, благодарствуя за хорошие моменты, и это странно для него самого, он ведь никогда серьёзно к религии не относился, оглядываясь на пример отца, но сейчас голос матушки отчего-то читает в его голове все эти старые-добрые «Отче наш» и иже с ним, и это кажется единственно правильным сейчас, потому что молить о спасении больше некого. И будь Крис Мэнникс проклят триста раз, если эта вера неожиданно не оправдывается, когда хриплый голос Освальдо и его физиономия не возникают перед Шерифом, подобно Лазарю, и глаза мальчишки похожи на два пятака, в которых читается абсолютно всё — Кристофер врать не умеет, он добрый малый, и не особо умный, чтобы играть какие-то роли, кроме как себя самого, и ему бы у Маленького человека этому поучиться, да только нужно ли? Кто-то же в компании должен быть искренним. Этого и без того слишком мало, а в галантерее Минни и тем более, Кристофер был единственным светлым пятном среди головорезов и охотников за головами и кучера, кто просто был собой. И этот не-особо-умный-парень, вообще-то, первее всех вычислил убийцу. Ну, одного из...

Хоть какая-то радость в этом аду, кровавой бане, что умирать приходится победителем, но кому от этого легче? В одиночестве это чертовски страшно, а вместе с лже-палачом ужасно обидно — теперь, зная, что ты не один, умирать совсем не хочется. Да и будь этим живым убийцей деревенщина или брат психованной, Крис бы так не думал, но перед ним не кто иной, как Освальдо Мобрэй, и жизнь вцепилась в них, подобно лишаю, от которого, однако, избавляться не хочется ни одному, ни второму. Крис всё ещё обижен в глубине души на Палача, хотя вслух этого не скажет — вот ещё, позориться он будет, проявляя слабость перед предателем, что ли? Ну уж нет, Мобрэй этого не дождётся, даже если глаза Криса Мэнникса будут похожи на глазки брошенной собачонки в лютый мороз, но вслух он этого не озвучит. Не доставит такой радости. Он и так здесь с бедром простреленным и периодическими завываниями показывал, как ему хуёво, а этого уже предостаточно, чтобы, вспоминая и осознавая, желать закрыть лицо руками и провалиться сквозь землю. Он просто видит этот взгляд внимательного англикашки —  тот хоть и к смерти более близок, чем горе-шериф, но во взгляде у него превосходство и какая-то отеческая снисходительность, которая Кристофера не то бесит до дрожи в конечностях, не то успокаивает перед лицом финальной проблемы.

Крис задаёт вопросы — нормальное желание в сложившейся ситуации наедине с человеком, который, вроде как, должен быть ему врагом, но на деле хуй его знает, Крис даже не хочет об этом думать, потому что быть дуалистом проще и легче, а сейчас и вовсе нет смысла разбираться в оттенках и подводных камнях. Вопросы — ответы; его это вполне устраивает. Но Освальдо продолжает в игры с ним играть, играя роль конченого ублюдка, лёжа перед ним на полу, в его ногах, если быть точнее, и глядя хищно снизу вверх. Крис растерян немного, не понимая, в каком он положении — не то час триумфа, не то ничья, пёс его разбери... В любом случае, Оззи выдаёт правду порционно, разбавляя слова собственными ремарками и замечаниями в адрес Шерифа. Крису хочется глаза закатить и сказать что-то вроде, мол: «Оззи, не ворчи, как мой покойный дедушка», но интуиция подсказывает ему держать язык за зубами, чтобы не увести собеседника в иную степь разговоров. Времени у них на то, чтобы разглагольствовать, не очень уж много.

Это всё так глупо, на самом деле, что хочется от отчаяния не то рассмеяться от души, не то разрываться истерично, будто ты ребёнок, которого забыли родители и тебе до ужаса одиноко и страшно. Крис, конечно же, из всех вариантов выберет первое — смех всегда был защитной реакцией Мэнникса, даже когда дела были в полной жопе. Смех же, вроде, жизнь продлевает, может, это и объясняет, почему Крис всё ещё не сдох. Почему не сдох Освальдо-Питти — это уже другой вопрос, но Крис Мэнникс, по правде говоря, рад, что этот головорез выжил. Только от этого проблем не поубавилось. И упоминание об отце в их контексте Криса достаточно больно задело под рёбрами, только дурак не мог догадаться, что тема отцов и детей в случае с наивным шерифом самая острая и злободневная. Вот только не учёл бешеный пёс, что за эту ночь Кристофер достаточно вырос, чтобы суметь дать отпор, да и порядком надоело ему уже слушать ото всех, каким бы его отец, каким он никогда не будет, и всё такое подобное — это правда уже надоело, тема устарела и уже вызывает раздражение, а не злость. Тем более, не Ему сравнивать себя с лидером Мародёров Мэнникс. И Кристофер не теряет момента осадить англикашку:

— Сражаться за идею хотя бы не позорно. Если есть идея, то она будет жить, а вместе с тем будет жить и память. А о тебе, Палач, никто не вспомнит, когда закончится война... Или эта ночь. — Крис вскидывает брови, произнося последнюю фразу, и криво ухмыляется, словно бы через силу. Он спокоен, не то, чтобы обычно, и это должно удивлять, пожалуй, но шериф и правда думает, что очень уж заебался чувствовать. Слишком большой спектр эмоций и чувств, в большей степени негативных, и ещё он не выспался, спасибо Оззи за это, так что всё, о чём может думать Крис Мэнникс — это о том, как бы не послать собеседника на три буквы с этими его остротами и ядовитыми комментариями.
<…>
Освальдо ворочается, кряхтит, постанывает от боли, а Крису в эти моменты хочется закрыть уши ладонями, потому что слышать эти звуки в полнейшей тишине захлопнутых дверей галантереи становится невыносимо. Кристофер терпеть не мог моменты, в которых он был бесполезен, потому что, на самом деле, ему хотелось бы помочь облегчить страдания врага, вовсе не из-за малодушия, а по человеческой доброте. Крису в данный момент кажется, что ненавидеть весь мир — удел слабака. Когда умираешь, почему-то хочется думать о хорошем. Но и это сделать трудно, когда у тебя в ногах чёртов головорез подыхает, и холодно в комнате не из-за сквозняка вовсе, а из-за толстого слоя льда, которым покрыто сердце Пита Хикокса. Он весь полон боли, ненависти и злобы, и под горячую руку попадает Домерг, из-за которой всё и произошло, хотя обвинять сейчас нужно Мэнникса, который прострелил его очень метко, хотя стрелял скорее навскидку и на адреналине. Крис понимает, что ненавидит эту Дейзи всеми фибрами своей души, и ему нисколько её не жаль, но подыхающий Питти вызывает в нём эффект прямо противоположный.

До него не сразу доходит, что ворчания головореза стали обращаться к нему, и Крис неожиданно встрепенулся, когда его имя слетело с губ Мобрэя. Он всё прослушал, и сейчас упорно пытался сообразить, что имел в виду Освальдо, но, решив отбросить эти попытки, просто подумал, что стоит сначала сделать, а затем уж спрашивать что и почему. Он и так не хочет показаться идиотом, а переспросить в данной ситуации именно это бы и означало, и Мэнникс не хочет облажаться в очередной раз. Он просто сидит в той же позе, что и секундами ранее, хлопает ресницами, переводя взгляд то на подвешенную Дейзи, то на ворочающегося Освальдо, и периодически пытается повернуть голову в сторону дохлого ниггера, несмотря на то, что попытки становятся безуспешными, ведь Мобрэй в прямом смысле мешается под ногами и не даёт Мэнниксу возможности даже повернуться. Такая возможность предоставляется через мгновение, когда Крис уже открывал было рот, чтобы сообщить о некоторых проблемах с передвижениями, но не успел, заметив чужие движения. Крис наблюдал за тем, как Освальдо находит в себе силы доползти до стула и даже подняться, разрывая мертвенную тишину матерными ругательствами и стонами, выбивая дыхание из лёгких Криса Мэнникса — тот смотрит на него широко раскрытыми глазами и полуоткрытым ртом, как на героя, и не может найти силы отвести взгляд, как ребёнок не может оторваться от бликов на игрушках новогодней ёлки. Это настоящее чудо. Сила воли Палача спасёт их обоих, Крис отчего-то в этом не сомневается, и в очередной раз за ночь уже думает, что не ошибся, отдав предпочтение личности Мобрэя среди всей восьмёрки. Он забывает о своей боли, дискомфорте и даже сквозняке, сконцентрировав внимание на Освальдо, и только когда слышит его рявканье в свой адрес, растерянно начинает шевелиться и внимать каждому слову.

Мужик дело говорит. Только Крису отчего-то не легче, именно сейчас он спасовать готов, впервые в жизни испугавшись, что у него что-то не получится. Подвести Оззи сейчас казалось ему катастрофой, хотя он и понимал, что при неудаче об этом никто не узнает и не вспомнит, покуда оба будут мертвы. Впрочем, шевелиться надо было, и что-то отвечать — тоже, поэтому Крис прикидывает быстро что к чему, как провернуть то, о чём его просит англичанин, и для начала понимает, что неплохо было бы заняться своей раной, а затем помочь Освальдо. Вот только как? Ему курсы мадесестричек в папашином лагере никто не проводил, ему, в принципе, лечить никого не приходилось до этого.

— Нет, я не хочу умирать, но именно это и произойдёт, если не перестанет снегопад. — Делает разумное заключение Крис, переводя взгляд на оконце за спиной палача. К собственному удивлению он обнаруживает, что пурга стихла, а за окном падает редкий снег, который и снегопадом назвать сложно. Буря, так внезапно охватившая горную область, стихала также неожиданно быстро, как и разгонялась. Но всё же ещё не до конца закончилась метелица, а дороги по прежнему занесены сугробами, что создаст лошадям серьёзное препятствие в передвижении. — И что ты предлагаешь делать? — выдыхает Мэнникс, приподнимаясь на локтях и перекидывая вес тело на другую сторону, чтобы удобнее было вынуть ремень из собственных штанов, а не переворачивать застывшего мёртвого ниггера.

Надо же, Мэнникс ещё и соображает. Значит, ещё не всё потеряно.

Он делает так, как парой минут ранее ему советовал Освальдо: затягивает ремень выше своей раны и с удивлением отмечает, что болеть она перестала. По крайней мере, перетянутые артерии не подпускали туда кровь и сделали из раны своеобразную мёртвую зону, лишив всякой чувствительности. Крис поднимается, подавляя всяческие звуки — держится, засранец, сохраняя храбрый вид.

— Найти иголку и нитку, скальпель, что я должен делать? О, виски, — переключается Мэнникс, хромая по комнате и оглядываясь по сторонам. Это мило, конечно, забота и всякое такое; но Крису бы действительно понять, что делать, и скорее бы этим заняться, потому что думать уже невыносимо, он бы действовал по принципу "глаза боятся, а руки делают", чем представлял бы сейчас весь процесс операции. Он правда находит виски — целую бутылку — и крепко сжимает в руке. Под командованием Осваьлдо Мобрэя молодой человек едва ли не летает по галантерее, воодушевлённый и возбуждённый от будоражащего голову страха, перерыв все ящики и кухонные полки в поисках чего-либо, отдалённо напоминающего инструменты. Он находит чистое бельё, упирается рукой о стол и морщится от боли в затекающей ноге, но этот страдальческий вид упорно прячет от прожигающего спину взгляда Освальдо. Крис знает, что тот глаз с него не сводит, сидя близ трупа Домерг, и ему представляется обзор на всю галантерею. Вот здесь, сбоку от Мэнникса, они пару часов назад ели все вместе горячее рагу, а сам же он стоит на территории условно обозначенной Филадельфии, едва удерживаясь от желания залить в себя алкоголь и как можно больше — прямо сейчас ему хочется нажраться в хламину и ничего не помнить, чертовски осмелеть и вынуть хотя бы одну пулю из туши своего врага. Соберись, Крис Мэнникс!

Шериф встряхивает головой, отгоняя паническое состояние, и берёт себя в руки, поворачиваясь к Освальдо с привычной широкой улыбкой и задором в глазах — мальчишка, привыкший притворяться перед братьями и отцом, это уже чёртова привычка, но такая полезная. Лишь бы не показать неуверенность, ведь Крис, мать его, Мэнникс может всё. Даже если, блять, впервые вешает человека и оказывает первую медицинскую помощь продырявленному несколько раз убийце.

Мэнникс ковыляет обратно, удерживая в найденных тканях всё необходимое и найденное в галантерее, а когда возвращается, с разочарованием понимает, что не додумался лишь до одного — сидеть ему явно будет негде. Освальдо занял своей задницей последний живой стул, который в своё время точно также служил подпоркой раненому Крису. Он на мгновение недовольно поджимает губы, глядя сверху вниз на невозмутимого палача, и со вздохом медленно опускается перед ним на колено, мысленно проклиная всё на свете и до чёрта смущаясь. Его снова охватывает мандраж, и только сейчас шериф понимает, что придётся всё делать самому, абсолютно всё, потому что Хикокс будет не в состоянии даже расстегнуть пуговицы на своём жилете. Кристофер коротко матерится, сообщая раненому, что катился бы тот нахер со своими комментариями не по делу, и опирается рукой о колено убийцы, пока устраивает ногу в относительно удобной позе. Крис медлит, разглядывая тело напротив, закрытое несколькими слоями одежды, и в его глазах застывшая растерянность, граничащая с осознанием дальнейших действий. Блядь. Ну почему всё это с ним-то происходит, в самом деле?!

— Я, блядь, не жалею, что прострелил тебя. — Бубнит шериф Мэнникс, не поднимая взгляда, пока длинные тонкие пальцы его расстёгивают жилетку, а затем рубашку Мобрэя, старясь не задеть кожи и обожжённых ранением участков, оттягивает воротник, а затем тянет вниз тяжёлое клетчатое пальто англикашки, задерживая дыхание из-за переживаний, что эти лишние движения палача ненароком причинят ему боль. На самом деле, Крису на него не наплевать. Он, блять, не настолько садист. Он вообще ни разу не садист, в отличие от Маленького человека напротив. — Не обижайся, Оззи, но ты ещё легко отделался. Тебя хотя бы убивает не то, что породило. — Крис хохочет, выходит немного нервно, но шутить хотя бы так вроде получается, и на том неплохо.

Крис смотрит на голое тело от шеи и до пояса, хмурится, видя воочию, как выглядят эти его раны, но там помимо дырок от пуль ещё несколько шрамов, не только на торсе, но и на руках, и Мэнникс непроизвольно сглатывает, даже не представляя, откуда появился хотя бы каждый из них. У него же тело контрастирует, пара шрамов от детских забав и неудачных падений с лошади. Правда, теперь ещё одна рана появилась, на этот раз не такая простая, и тоже от человека напротив. Они оба хороши, чего уж говорить, продырявили друг друга, и теперь сидят в одной лодке в тщетных попытках выжить. Шериф опускает взгляд на затекшую ногу, понимая, что сама рана болеть перестала. Ремень защищает. В Освальдо, однако, две пули, а не одна, и, ебись оно всё конём, Крису по-хорошему бы сообразить, где взять ещё два. И взгляд он опускает на единственный ремень в поле зрения, а именно на ширинку г-на Мобрэя. Он вздыхает глубоко, почти обречённо, и превозмогает себя — Крис Мэнникс не только ебаный расист, но ещё и гомофоб — и если покраснеть он не может из-за жара во всём теле, то обратной реакцией он, сука, начинает бледнеть.

— Заткнись, нахрен, — предотвращает словесную катастрофу Крис, однако он смело, почти героически, откупоривает бутылку виски и делает большой глоток, глядя в глаза раненому, и передаёт бутылку тому в руки. Пальцы ощупывают пряжку ремня и расстёгивают её, Крис не знает, куда девать взгляд, потому что смотреть в ту же точку стрёмно, но поднять взгляд и встретить ухмыляющуюся рожу всё_понимающего Хикокса ещё, блядь, хуже. Мэнникс потому резко дёргает ремень, вызволяя его из петель брюк, и только потом дарит палачу ехидную улыбку — мол, ты пей, сейчас будет весело. — Не вижу ничего смешного. — И вскидывает брови невозмутимо.

Крис ощупывает бицепс мужчины с целью нащупать место артерии, и затем затягивает ремень поверх мышцы, не слишком сильно, но и не слабо. Кровотечение, которое вновь открылось после удаления от тела прилипшей одежды, приостановилось, и Крис облегчённо прикрывает глаза. Полдела сделано. Далее в ход идёт отобранная бутылка и удар по английской роже, когда другая рука наклоняет горлышко к ране и поливает вонючей спиртяжкой, и перебинтовка чистой простынёй раненого плеча. Пулю нужно зафиксировать, а не вынимать — это он, кстати, от папкиных шлюх помнит. Со второй раной выходит сложнее, её перетягивать никак нельзя, да и нечем, ремни поблизости закончились. Матерные выражения, гуляющие по галантерее, прекрасно помогают справиться со страхом и волнением обоих мужчин, и в особенности вторая дизенфекция раны тащит за собой цепь смачных ругательств. Но когда брюшная полость поверх марлевой проспиртованной повязки перебинтована пододеяльником, одеться кажется просто примитивной задачей для обоих.

— Да ну нахуй эту медицину. Дейзи, грёбанная ты шлюха, — вопит Кристофер, никак не подавляя возбуждённую адреналином эмоциональность, воспроизводит ещё несколько животных звуков, и, успокоившись, глядит ошалелым взглядом на продлённую им жизнь Палача. — Знаешь, уже можно говорить "спасибо"... Питер, — Крис нарочно выделяет его настоящее имя, стараясь приукрасить английским акцентом (неплохо, наверное, получилось, перед ним хороший учитель сидел всё это время, и теперь Крис точно не сможет избавиться от акцента на слове shite вместо грубого американского shit).

И почему-то вспоминает о том, что одноимённый апостол также отрёкся от Христа, и Богом клянётся, что не знает, с чего вдруг всплыла такая ассоциация. Но из тысячи любых простецких имён, настоящее имя Освальдо слишком заметно перекликается с его, Кристофером.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2MFtV.gif[/AVA][nic]Chris Mannix[/nic][sta]son of a gun[/sta]
[SGN]Well, I'll be double-dog damned! [/SGN]

Отредактировано Hermes (2018-10-31 18:54:20)

+1

7

в галантерее Минни, —
В этой чёртовой галантерее Минни, кажется, сейчас для Освальдо Мобрэя заключается весь мир. Мир на носках ботинок сучки Дэйзи Домерг, повешенной за грехи ее. Некогда вид её заставлял даже самых последних ублюдков следовать за ней как слепые шавки, ведомые хозяином и по одному только взгляду его готовые растерзать преграждавших хозяину путь. А вот олицетворение справедливости в этом мире — Джон Рут и негр Маркиз Уоррен — один отравленный, другой с отстреленным хером, — лежат мёртвые, никому не нужные в этом небольшом мирке. Кто ж сейчас из всех восьми пытается выбраться? Уголки губ Оззи едва вздрагивают, в то время как взгляд продолжает скользить по окружающей обстановке, — той, что ныне напоминала могилу, в коей суждено сдохнуть еще двум.

Палач и шериф, — как же судьба всё-таки любит посмеяться над своими подопечными! Кажется англичанину, что видит как мёртвые в галантерее оживают сызнова. Как Дэйзи Домерг посмеивается, скаля свои зубки и раскачиваясь на верёвке. «Я думала, что ты, Питти, сдохнешь быстрее меня,» — молвят ее бледно-синеватые губы, покуда глаза стеклянные и пустые смотрят на Хикокса,  отчего последнего бросает в дрожь. — «Как тебе моя юбчонка, Пит, а? А ножки, которыми в банде любовались все кроме моего братца, потому что женушка его прибила бы? Сейчас я мертва, Хикокс, но забрала с собою всех в ад, — и Рута, и Маркиза, и Грауча, и Боба, и даже обожаемого братца, но вы двое, да вы, — вы все еще живы. Отдайся мне, Хикокс, и буду я ждать тебя у врат в ада, потому что Дейзи Домерг хочет сказать дьяволу о своем выполненном долге.» А потом Домерг смеётся над палачом и шерифом, смеётся неприятно, что желает в сердцах Мобрэй ей гнить в самом последнем кругу ада, потому что сучка предала их всех.

О Палаче никто и не вспомнит, — произносит Мэнникс.

Мужчина согласился бы со словами Криса, не будь бы это откровенной ложью. Он не палач, — он отъявленный головорез, на счету которого не один десяток трупов. А может счет давно перевалил за сотню. О палаче никто и не вспомнит, равно как и не вспомнят о банде Домерг. С какого хера Пита Хикокса внезапно с головой окунуло в философские размышления? Неужели дама с косой дышала ему в спину, а Дейзи... Повешенная продолжала смеяться над ними со своего «пьедестала». Мобрэй отводит от нее взгляд прочь, решив наблюдать за скачущим Мэнниксом, а в горле встал неприятный комок. Ему хотелось смеяться, — смеяться до потери памяти или до безумия, потому что желание жить отступало желанию умереть и сдаться, но оставлять мальчишку одного среди треклятых трупов не хотелось. Что сказал бы Крис, увидев своего товарища по несчастью сейчас мертвым? Наверняка бы ругнулся и проклял бы тот момент, когда повелся на слова англичанина. «С чего бы тебе, да, тебе, Пит, заботиться об этом мальчишке?» — а вот и второй Домерг с вышибленными мозгами говорит из кладовки. — «Ты убивал и помладше на моем веку.»

он действительно убивал мальчишек и помладше, —
В банде брата и сестры Домерг Пит Хикокс был уже тогда полтора года, когда перехватили обоз, следовавший из одного города в другой. Они переезжали поближе к родственникам, — так произнес мужчина, шаркая и кланяясь шайке бандитов чуть ли не в ноги, а им нужна была только нажива. Вот телега, где хранились запасы с едой, вот экипаж, где расположилась сама семья, — женщина лет за тридцать пять и трое детей, да еще её муж. Джоди осматривал то, что везли, Дейзи же, — эта ретивая дамочка оказалась намного быстрее англичанина. Мужчина слушал попытки завести разговор с детьми вполуха, лениво облокачиваясь об один из бортов экипажа, но выстрел внезапно извлекает его из клубка мыслей.

Глава семьи падает на раскаленную полуденным солнцем землю под крики и смех, а Мобрэй лишь кривит губы, но это не ускользает от взгляда сучки Дейзи Домерг, из объятий которой вырывается мальчишка двенадцати лет, бежавший на всех парах к трупу отца своего.

— Что тебя так прогневало, Питти? — спрашивает женщина. — То, что мой братик без всяких угрызений совести убил главу семейства, или то, что детишек оставил без возможности на пропитание?

— Не твоего ума дела, Дейзи.

Но было уже поздно: Домерг берёт Хикокса за руку, выпрыгнув из экипажа, и ведёт за собой, крича громко и яростно что-то Джоди, а Хикоксу всё равно. Он наблюдает за мальчишкой, сидевшим на коленях пред трупом отца своего и не видя происходившего вокруг. Идиллия? Равнодушие? Нет, в этом мире нет той позволительной роскоши знать всё и сочувствовать. Ты либо убиваешь, либо убивают тебя, — жестокий закон познал Пит еще на берегах своей родной страны, вспоминая трущобы городов, где свои последние дни в прогнивших углах доживали оставшиеся без крова люди; там англичанин тоже умывал свои руки по локоть в крови, но в крови не невинных детей. Здесь же, в Штатах, жизнь была более жестокой и беспринципной, но люди жили и здесь.

— У нас есть доброволец, парни, — сучка Домерг поднимает руку Пита вверх, — желающий прикончить мальчишку!

Вначале Хикокс списывает услышанное и увиденное им на беспощадную жару; мгновение после осознаёт. И отступает на шаг назад, переводя взгляды с Джоди, не понимавшего происходящего, на Дейзи, умолявшую лишь одним взглядом прикончить мальчишку. Рука сама тянется к револьверу; поднимая пушку и упирая в затылок мальчишки, Пит едва шепчет: «Прости» и выстреливает под аккомпанементы гробовой тишины, разбавленной смехом Домерг вперемешку с воплями матери, только что лишенной своего сына.

— Пойду пересчитаю награбленное, — говорит англичанин, и как только становится вне досягаемости видимости свидетелей только что произошедшей сцены, садится на землю в тени телеги и проклинает себя.

в себя, —
В себя Оззи приходит лишь когда голос Криса Мэнникса раздается на уровне пояса. Последний бубнит, что не жалеет о том, что прострелил его. Говорят, что дарёному коню в зубы не смотрят, а шальной пуле смотреть уж подавно и не следовало. Наверное, Мобрэю стоило позавидовать своей собственной судьбинушке: мексиканцу же досталось более жестокое окончание жизни, и отчасти надо было бы благодарить кого-то свыше, что Уоррен попытался продырявить англичанина на «десерт». Хотя большее удовольствие сейчас доставлял Крис-мать-его-Мэнникс.

Крис-мать-его-Мэнникс, стоящий на коленях и раздевающий палача. Мальчишка краснеет как шлюшка в первую рабочую ночь при виде обнаженного клиента, которого и сама же раздевала, и обратив бы сейчас внимание на выражение лица Оззи, то невольно бы Кристофер не только зарделся более, но и выругался бы что есть хорошенько, проклиная все и вся — от своего дорогого отца и заканчивая галантерей Минни.

Англичанин Пит Хикокс удовлетворён. Удовлетворён ещё как. Какое же это было, чёрт возьми, упоение, — видеть как человек, несколько минут [может и часов] назад подаривший ему пулю, сейчас корпел над тем, чтобы Освальдо не сдох. По крайней мере, не сдох именно сейчас, а потом уже и виселицу в Ред Роке можно подарить. Оззи Мобрэй ухмыляется над собственной участью, Пит Хикокс искал, высчитывал и надеялся сбежать как только сможет встать на ноги. Хотя сейчас... Сейчас мужчина был связан по рукам и ногам.

Мэнникс будто бы понял. Понял и наградил кратковременной болью, затыкая ее подачкой в виде бутылки вискаря.

— Угум-с, — отзывается на жест доброй воли палач, отпивая из бутылки положенное ему. Он вновь обводит взглядом комнату и поднимает бутылку за упокой всех. Все-таки о мертвецах следовало помнить только хорошее. Пит Хикокс хочет сказать Джону Руту и Маркизу Уоррену спасибо: первому — за тех ублюдков, коих повесил, второму — за то, что яйца англичанина остались целы и невредимы в отличие от яиц бедного негра; Граучу, Бобу и Джоди — за то, что составляли компании у костра по вечерам, когда на пустыни — будь то заснеженные или спаленные солнцем — опускалась ночная мгла.

— М, давно я не слышал как меня полным именем звали, — посмеивается над Мэнниксом англикашка, — Питер,  Пётр... Быть может, мне стоит отречься от ремесла преступника, чтобы на виселицу не попасть? Или пойти... В шлюшки, переодеться в женское платье? Хотя нет, думаю, тебе бы оно подошло более, Мэнникс.

питер, —
Так звала его покойная матушка. Питер Хикокс, — себя будущий «палач» Ред Рока предпочитал звать Питом, — был тогда мальчишкой. Мальчишкой, что по воскресным утрам ходил с родителями в небольшую церквушку, где в душной и плохо освещаемой зале священник читал проповеди и иногда матушка ходила к нему в исповедальню.

В душной освещаемой зале мальчишка по имени Питер Хикокс рассматривал прихожан с интересом. К примеру, в конце ряда сидел толстяк, то и дело вытиравший платком свою лысину, причмокивал губами и беззвучно повторял за пастором проповедь от начала до конца, после чего спешил в числе первых поздравить с очередной прекрасной службой, что: «...святой отец, службы ваши слышит сам Господь, я в этом не сомневаюсь!» По правую сторону от семейства Хикокс сидела дама преклонных лет, немного сгорбившаяся и всем видом своим выражавшая тоску по ушедшему недавно мужу, отчего Пит задал однажды родителям вопрос: «А почему эта тетёнька не уходит вслед за мужем своим, чтобы разделить с ним жизнь и на той стороне?», на что не получил внятного ответа.

А уже повзрослев, Пит Хикокс отправлял на тот свет жён вместе со своими мужьями, потому что так они просили своего палача. А что делать палачу? Отправлять по просьбе на тот свет в один конец.

мэнникс, —
— Мэнникс, Мэнникс, — Освальдо Мобрэй, нет, Пит Хикокс весьма серьёзно хочет задать вопрос, так и не желавший уходить из его головы, — ты ведь сдашь меня властям на милостию Божию? Не отымеешь в темнице сырой, хотя по твоим зардевшимся щекам, да и по взгляду будь ты бабой, ты бы вскочил на мой хер столь же быстро, сколь остановил кровотечение, не устроишь допрос с пристрастием? Я уже начинаю расстраиваться, что ты в своего папашку не пошёл.

[NIC]oswaldo mobray[/NIC]
[AVA]https://68.media.tumblr.com/56cd1da5f8476324f18f88d691f5ed85/tumblr_o3vvuy2ThX1teygvgo3_250.gif[/AVA]

+1

8

Кристофер потупляет взгляд на несколько секунд, когда слышит о Петре и отречении – пускай в ином контексте, чем сам он подумал двумя секундами ранее, но это не останавливает волну мурашек, пробежавшихся по телу от того, какие совпадения выкидывает жизнь и как много общего выявляет между этими несчастными выжившими. Этот Хикокс, что, и мысли умеет читать?

Впрочем, все становится на свои места, когда после сравнения Хикокс в любимой своей манере издевается над молодым Мэнниксом, познавшим все неловкие моменты в одну ночь, когда представляет его в платье. Крис закипает моментально, но тут же старается остынуть – это провокация, ясное дело. Питу просто нравится выводить его на эмоции, но эмоции только отнимают жизненные силы, а терять сознание опять совершенно ни к чему – ни одному, ни другому. Так что, шериф старается никак не реагировать на фразу о женском платье (хотя, блядь, кого ты, Мэнникс, пытаешься наебать своим полыхающюим задом), оставляя её до лучших времён, и сосредотачивается на религии. Думать о Боге, возможно, последнее, что остаётся, если они хотят обрести спасение. Судный день в его понимании, конечно, выглядел иначе, но кто ж теперь поспорит.

– Трижды, – откликается Мэнникс, замедляясь в движениях. Делает глубокий вдох, пытаясь успокоить мандраж и заставить руки перестать трястись, и, к удивлению собственному, воспоминания о библейских сюжетах вселяют что-то вроде спокойствия. Ну, Крис просто не может оставить факт их с Питером религиозности без внимания, и поясняет свою мысль дальше: –Трижды отречься, тогда может быть и не повешу. – Повторяет будто себе под нос, а сам же поднимает взгляд будто бы со стеснением вперемешку, но какая-то проскальзывающая непоколебимость во взгляде этом говорит Питеру, что это единственная возможность получить прощение и желанное спасение. Не договаривая однако, что, вероятнее всего (пока Крис и сам не дал этому чувству объяснения), Питер был прощён. Мэнникс не умеет хранить обиды. Быстрый взгляд на болтающуюся девку. Ну, не долго хранить обиды.

Вопрос, висящий меж ними натянутой струной, кто-то должен был поставить первым. Кто-то – поставить точку. Навсегда закрыть эту тему неутешительным вердиктом. Но Крис не задаёт его первым, будто бы не решается вообще заглядывать так далеко, будто не желает видеть Пита в петле. Только и всего. Ослабляет ремень на своей ране, чтобы не пришлось отрезать ногу. И молчит, молчит до последнего, до самой грязной фразочки, начиная понимать, почему у Питти, кроме этих дохлых ублюдков, никого из друзей-то нет и не было. Не потому даже, что он из Англии. Просто в этом какое-то его естество, еще не совсем Мэнниксу понятное. Они по-своему любили быть раздражающими людьми. Разными методами, разными способами, но что получалось у них лучше всего, так это до последнего не огребать по роже. Талант, не иначе. Мэнникс даже и не знает, впрочем, как ответить на поток пошлых и ядовитых фраз из уст Хикокса, и просто закатывает глаза, нервно вдыхая через напряженные ноздри. Выдыхает:

– Откуда... откуда у тебя столько желания получить пиздюлей? – Нервный смех вырывается из его груди каким-то рявканьем. Горло саднит, лицо и тело горит, рана немеет. Честно говоря, шериф готов отключиться еще раз здесь и сейчас, лишь бы не продолжать эту тему. Ни о платьях, ни о казнях, ни о будущем, ни, тем более, о членах – как-то много историй о мужским членах, и это напрягает. Крис вот ни разу не заикнулся о своем хуе. Бля, ну у кого что болит, видимо. В таком случае, ему в голову приходит странная мысль, которая вылетает с уст прежде, чем Крис успевает дать себе в этом отчет, и прежде, чем мысленно проваливается в адское пекло от стыда за высказанное предположение, дерзкое, ебаное, очень и очень мстительное: – Так я не понял твоих желаний, кто кого выебать-то должен? У тебя на меня встает или у меня должен вставать на тебя, дедуль? – И это было неловко. Сразу же после того, как сказано вслух. Крис просто искал взаимосвязь подъебов Оззи.

Не нашел.

Зато теперь шериф точно не сможет смотреть Питеру в глаза. Такой неутешительный вывод приходит в его большую голову прямо там, на коленях перед живым трупом палача; в ореоле его неуемной, заразительной до бешенства энергетикой. Она пугает и заводит одновременно, и Мэнникс не может обозначить это чувство сколько-нибудь конкретно. Он знает одно: если еще раз поднимет взгляд – утонет. Утонет в этой проклятой бездне чужих зрачков, прожигающих насквозь. Если бы Мэнникса спросили, какой тотемный зверь подошел бы Питу, он бы на эмоциях сказал – стервятник. Сейчас же, прислушавшись к собственным ощущениям и пропуская сквозь себя этот пристальный, горящий остервенелой жаждой к жизни взгляд, подумает – скорпион.

Пит Хикокс – опасен. Не в прямом смысле, то есть вооруженный стволами и ножами, это и дураку очевидно. Пит – магнетичен и вместе с тем жутковат. Взгляд серийного убийцы, если не насильника – не то, чтобы неудивительное явление для этого смутного периода истории Соединенных Штатов, но на некоторых личностях заметно более остальных, – в целом маньяка, который, ко всеобщему ужасу, умеет убеждать.

Для сводки: Мэнниксу неплохо удавалось общение с женщинами и соблазнение их же. Он был молод, эмоционален, высок, обладал каким-никаким, но чувством юмора, дружил с манерами, как и подобает южанину, каким бы ублюдком он ни был, однако же и к числу ублюдков он себя не относил. По крайней мере, из всех присутствующих, у Криса Мэнникса была единственная благая цель для поездки. И никакие убийства не входили в его планы до момента судебного разбирательства, которое не заняло бы больше получаса. Да что там – пятнадцати минут, если бы и Джону Руту удалось исполнить свою цель. А еще, Кристофер был амбициозен. Отличительная черта молодого пост-военного поколения.

Но, уж абсо/fuckin/лютно точно, Крис Мэнникс не излучал собою секс, как это делал Мобрэй, черт бы его побрал, даже не скрывая ни откровенности, ни сексуальности, ни богатого опыта. И хотя не Крису об этом судить, но с самого начала, с самого первого взгляда на английского бастарда, невозможно было не признать эффектность, которую тот и не пытался демонстрировать. Он просто был. Просто ебал взглядом все, что дышало в этой галантерее, и это было так естественно, так органично, черт побери, что в объективном взгляде Мэнникса можно было разглядеть если не белую зависть, то признание. Если Крису приходилось делать что-то для того, чтобы это получить, включая секс, то Питер просто брал. И если бы Мэнникс был сукой, то все было бы так, как рисовал Пит. Но, будучи мужиком, Кристофер не уходил в размышления, почему же, блять, из всех восьмерых подонков более всех и до конца он выделил Пита. Ну, и уж точно думать ему об этом не сейчас.

Шерифу больно самую малость, но общий упадок сил усугубляет ситуацию, воспринимая и эту боль, незначительную и даже почти незаметную, как катастрофу – и Крис теряет равновесие, на мгновение теряя и реальность, когда в глазах неожиданно темнеет, а голову ведёт куда-то в сторону, будто бы штормит, но с этим ничего нельзя поделать, а потому Мэнникс просто вытягивает руки вперёд по инерции в попытке ухватиться хоть за что-то; даже за этот, до жути франтовый, пиджак Освальдо Мобрэя.

У Криса темнеет в глазах, и ему в целом похуй уже – он мальчишка, который старается быть лучшим, смелым и достойным носить своё звание шерифа, сына, даже попутчика, и он держится до конца, вопреки страху и жару, – и он прикрывает глаза устало и безучастно, кладёт голову Оззи на грудь, гораздо выше ранений, так и держась за лацканы, и смиренно выдыхает. Он так устал.

Это самая безумная и жуткая ночь в его жизни. И как-то уж слишком тихо, непривычно тихо без голосов, гомона, выстрелов, блевотины, всего этого дерьма шумного, стучащей о порог сломанной двери и завывающей пурги. Мэнникс допускает мысль, что он сдох. Вот так просто: завязав последний узел на перевязке ранений Пита-Освальдо, выполнив свой гражданский долг, испустил дух, обнимая последнее живое существо в этом Богом забытом месте. И ему плевать, что могут подумать следующие гости или сам полуживой Хикокс. Мэнниксу страшно, больно, а это значит, что Мэнниксу нужна поддержка. Мама ли это, шлюшка с протезом вместо ноги, отъявленный бандюган или гребанный президент Линкольн. Так тихо, хорошо, может даже по-своему уютно. Если это смерть, то она всяко лучше прошедшей ночи. Так тихо, словно...

Мэнникс, блядь.
Вставай, сукин ты сын!

Когда шериф открывает глаза от резанувшего по глазам луча света и чужого толчка в грудь, он обнаруживает... Новый день. Солнечно-яркий, тихий, бессовестно мирный, до того, что Крису на мгновение кажется, что все это было дурным сном. И Дейзи, и Вешатель, и кровавая бойня. Да только чужие руки на своем обессилевшем теле и отвратительно-бархатный голос Палача возвращают в реальность быстрее. Запах гнили и крови бьет так сильно, что хочет блевать. От картины, освещенной дневным светом, хочется блевать сильнее, чем О.Б., мертвым валяющийся чуть поодаль.

Крис не  сразу догоняет, что сидит на полу и лежит на Оззи Мобрее одновременно. Голова светлее, чем перед сном, но все еще неистово кружится. Дейзи болтается рядом с ними вся синяя и смердит. Кристофер понимает: они дожили до рассвета. И тишина, которая акцентировалась в его голове во сне, была ничем иным, как отсутствием пурги. Светлый, морозный и тихий полдень, если судить по траектории Солнца. Да плевать. Главное, что в такую погоду за ними явно приедет подмога.
ожидание,
Ожидание сменилось воплем отчаяния и радости, вихрем пронесшиеся по галантерее:

– Да! Твою ж мать! Мы выжили! Раздери меня семеро адских псов, подмога уже в пути! Йииииха! – Мэнникс готов проораться во все горло от счастья оказаться живым и, что реальнее всего, дождаться подмогу. Он смотрит по-детски наивно, глупо хлопает ресницами, радуясь этой маленькой победе, как стрельбе по банкам в далеком детстве, когда вышиб десять из десяти на разных дистанциях. Мэнникс улыбается во весь рот, хохочет, осыпает Оззи кучей воодушевляющих слов. Посылает нахуй покойников и думает: он богат. Он собрал ебаный куш: восемь косых от ниггера, десяточку за девку, десять за Грауча, пятеру за удачу в поимке чернозадого и... Хикокс стоит дорого. Он помнит это и помнит, как сам Пит предлагал шерифу забрать его тело. Но здесь не придется забирать, здесь бренное тело само шагнет на виселицу, стоит только Крису открыть рот. Но Крис, на радостях воспевших старушку Жизнь, воодушевленно и через боль поднялся на ноги, и сказал:

– На чьей ты стороне... Освальдо Мобрэй?
реальность,
доказывает, что Смерть ломает и меняет даже сильнейших. Крис себя к таковым не относил, но стремился. Поэтому, проснувшись на чужих коленях, Кристофер со всей взрослой серьезностью осознал: он не будет прежним. Так поступил бы вчерашний Крис Мэнникс, а сегодняшний шериф бросает обеспокоенный взгляд на Мобрэя, пока отлипает от его тела. В прямом смысле. По сути, Оззи сейчас, как и парой часов ранее, – самый приятный глазу объект во всей галантерее. И смотреть в глаза больше не страшно. Он выжил, а стыд сдох где-то на коленях убийцы. Нет, если Крис решит взглянуть на антураж заведения – он не выдержит уровень мерзости. Смотрит непонимающе на Мобрэя. То есть, на Хикокса. И чувствует себя так погано. Таким старым. Будто на пятнадцать лет состарился за ночь, а юношеская (ну пора бы избавиться перед тридцатником, сыночка-корзиночка) наивность и стеснение очерствели под гнетом тотального цинизма бывшего, уже мертвого (и да, и нет) окружения.

– Ну и где же... ваши гребанные пятнадцать головорезов? – Спрашивает шериф, и смотрит с такой мольбой. Жалостью. С убийственной нежностью смотрит на врага, что делит с ним один кислород на двоих. Объясни мне, Пит, какого хуя: какого хуя мы все еще живы? Давай же! – Он точно знает, почему и зачем. Потому что за эту ебанную ночь Пит Хикокс... Нет, Освальдо Мобрэй стал Крису Мэнниксу ближе родного отца. Глаза бессмысленно уставляются в окно рядом с дверью, откуда раздается чей-то далекий залихватский свист и топот копыт. Ну, это не головорезы. Оставленный без конкретного ответа вопрос требовал решение в установившемся зрительном контакте.

Мэнникс облизнул пересохшие губы. Сказал:
– Похоже, шериф и палач все же доберутся до Рэд Рока.

[NIC]Chris Mannix[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2MFWH.gif[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2MFVC.gif http://funkyimg.com/i/2MFVE.gif
я, на первый взгляд, кажусь всем странным мудаком,
оно ведь так и есть, кто станет спать с дробовиком?
[/SGN]

Отредактировано Hermes (2018-10-31 23:17:00)

0


Вы здесь » BIFROST » beyond the standard model » you only need to hang mean bastards;