... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » пусть начнется с тебя полоса моих долгих везений


пусть начнется с тебя полоса моих долгих везений

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://se.uploads.ru/tAv5Y.jpg http://se.uploads.ru/R5f01.jpg


пусть начнется с тебя полоса моих долгих везений
steve & melanie (freyja & lola) //Нью-Йорк, небольшое кафе на открытом воздухе с отличным видом на Башню Старка (можно подумать, ее хоть откуда-то можно не увидеть) и очень далеко от Нью-Йоркской академии искусств // почти полдень


В Нью-Йорке больше восьми миллионов жителей, он напоминает чертов потревоженный улей — жужжащий, шумящий, будто переполненный движением. Восемь миллионов человек каждый день встают на работу и в школу, идут по своим делам, заходят в магазины и устало падают за столики в кафе и ресторанах во время обеденного перерыва. Их еще больше, если посчитать туристов, отчаянно пытающихся успеть все осмотреть, говорящих на десятках языках, путающихся в названиях и картах. Потеряться в Нью-Йорке не составит труда. Вот и Мелани Страйдер в третий раз сворачивает не туда, сверяясь с картой на телефоне, а Стив Роджерс чувствует себя безнадежно потерянным в этом водовороте нового мира, сидя в одиночестве за столиком в кафе. Они оба — потерялись. И, столкнувшись случайно среди всех этих восьми миллионов, оба внезапно нашлись.

[NIC]Melanie Rogers[/NIC][ava]http://sa.uploads.ru/WJ8Ch.jpg[/ava][SGN] [/SGN][STA]булочка с динамитом[/STA]

0

2

Альбукерке был крупнейшим городом в штате Нью-Мексико, так было написано в школьных учебниках Мелани Страйдер, и у девушки не было никаких оснований им не верить. Полмиллиона жителей, десятки разных магазинов и  Коронадо Центр, куда невозможно было зайти, чтобы не встретить там кого-нибудь из знакомых. Но в целом родной город Мелани был достаточно большим, чтобы ни разу не покидавшая его девушка могла с уверенностью сказать, что выросла в мегаполисе, привыкла к подобному темпу жизни и не потеряется в шуме машин и спешащих в метро людей. Это была ее первая ошибка. Нью-Йорк встретил ее гудками автомобилей, человеческим потоком, который проволок Страйдер несколько метров, пока она не нашла в себе силы и наглость растолкать всех локтями и выскочить на проезжую часть. Там ее чуть не сбило ослепительно оранжевое такси, Мел едва успела подхватить свой разрисованный ею же чемодан и дать деру к противоположной стороне дороги. В фильмах часто показывали, что переходить дорогу по велению левой пятки Одина в Нью-Йорке принято, и водители вроде бы в курсе суицидальных привычек местных жителей, но больше испытывать свою удачу Мелани не стала, с тех пор переходя дорогу строго по светофору, даже если стоять ей приходилось там одной.

Страйдер не привыкла чувствовать себя приезжей из провинции, но в Нью-Йорке это получалось как-то само собой. Прославленный таким огромным количеством художественных произведений от фильмов и сериалов до картин и фотографий, этот огромный город больше походил на кита из сказки про Пиноккио, который открывал свой огромный рот и заглатывал все. Нью-Йорк был таким же — он открывал свою пасть и глотал людей. Каким бы большим ни был Альбукерке по сравнению с другими городами штата, на фоне восьми миллионов жителей Большого Яблока он выглядел неприметной деревушкой. Да во всем штате было столько же людей, сколько в отдельно взятом Бруклине. Казалось, в этом безликом потоке людей невозможно было почувствовать себя как дома, но все это Мелани решила оставить на потом — сложности переезда, волнения о том, как же она приживется в этом огромном городе, как найдет свое место, не собьется с намеченного пути.

Сейчас она неуклюже лавировала между людьми, то и дело прижимая к себе размашисто заброшенную на плечо огромную бежевую папку с рисунками, чтобы ее не унесло, засосав в человеческую реку, и постоянно заглядывая в телефон, который вроде бы должен был проложить ей маршрут до Нью-Йоркской академии художеств, но, на взгляд Страйдер, он вел ее по какому-то лабиринту прямиком в пасть к Минотавру. Девушка к своим двадцати двум годам, высшим образованием за плечами и магистратурой в Нью-Йорке в перспективе, абсолютно не умела ладить с техникой сложнее тостера и телевизора. Даже пресловутый графический планшет, который ей пришлось освоить по учебе, кажется, видел в ней врага. Её младший брат Джейми и тот лучше с ним справлялся, разве что таланта к рисованию у него не было, как, впрочем, и у всей семьи Мелани. Это был ее особый дар, доставшийся ей, видимо, в комплекте с антипатией всего, работающего от электричества. Так что идти по карте в телефоне в переполненном людьми и поворотами Нью-Йорке изначально было идеей достойной разве что Премии Дарвина.

Мелани еще раз взглянула на карту, где синей стрелочкой обозначалось ее местоположение, убедилась, что может срезать по небольшой площади, утыканной кафе, и направилась в совершенно противоположную от академии сторону. В самую нужную сторону из возможных сейчас. Страйдер не могла точно сказать, почему решила поступать в магистратуру именно в Нью-Йорке. Что-то манило ее в этот город, какие-то внутренние не отвеченные вопросы, может быть, желание попробовать жизнь вдали от дома, желание испытать свои силы, найти свой стержень, свой путь. Что-то настолько значимое, ради чего стоило пролететь через всю страну, оставив дома и родителей, и младшего брата, и парня, грозящего стать женихом. Когда Мел прошлым утром сошла с трапа самолета, она не почувствовала себя дома, спертый воздух мегаполиса не пахнул домом, но девушка четко поняла, что найдет в этом городе частичку себя, которой ей так не хватало в родном Альбукерке. Найдет и обязательно вернется, к Джареду, к Джейми, к привычной жизни. Возможно, она будет преподавать? Мелани думала об этом. Творить свои картины и учить этому детей, но это все было потом, в долгосрочной перспективе, как планы, которыми можно козырнуть перед знакомыми семьи. Сейчас живая и сильная Страйдер рвалась к новой жизни в огромном городе, новым впечатлениям, новым людям, ко всему абсолютно новому, что обещало захватить ее, закружить, увлечь с собой в свою бесконечную сальсу.

Погрузившись в свои мысли, в очередной раз опустив глаза в телефон, карта в котором, Мел была готова поклясться, минуту назад выглядела совершенно иначе, девушка не заметила, что люди оттеснили ее слишком близко к стоящим на свежем воздухе столикам кафе, и одним эффектным размашистым движением, развернувшись на сто восемьдесят градусов, Мелани смела все, что было на столике, опрокинула чашку с кофе — благо пустую, и чуть не поставила фингал незнакомцу — реакция у того оказалась быстрее, и он успел остановить несущуюся на него бежевую папку с какой-то мотивирующей надписью на испанском.

— Господи, извините, пожалуйста! — воскликнула Мелани, разворачиваясь к незнакомцу, размахивая папкой уже в другую сторону, чудом не снеся еще что-то или кого-то, с ее то старанием, и принялась устранять учиненный ею разгром. Подобрала с земли ручку, рассыпавшиеся пакетики с сахаром, быстро поставила на место чашку из-под кофе, огляделась по сторонам, не забыла ли она еще чего упавшего, от этих телодвижений папка во второй раз угрожающе свистнула в воздухе рядом с лицом мужчины. Обнаружив укатившийся кувшинчик из-под сливок, Страйдер скользнула под стол, схватила убежавшую посуду и, поспешно вставая, сама приложилась головой о край столика. Она так спешила исправить свою неуклюжесть, что стала выглядеть только еще более взбалмошно и забавно.

Подняв, наконец, глаза на дважды чуть не зашибленного папкой незнакомца, смущенно накручивая на палец прядь русых волос, Мелани наткнулась на спокойный добрый взгляд, под которым всю неловкость как рукой сняло. Страйдер смущенно улыбнулась:

— Простите еще раз. Я в первый раз в Нью-Йорке, приехала поступать в академию художеств, — будто в оправдание того, что она носит с собой такой опасный предмет как огромная папка массового поражения, произнесла Мел. — Не то чтобы это давало мне право разрушать чужие поздние завтраки, конечно. А вы... вы тоже рисуете? — Страйдер успела разглядеть чудом оставшийся на столе листок с наброском и продолжила, надеясь как-то сгладить обстановку: — Это очень красиво. Вы художник?

Мелани правда не собиралась льстить ради того, чтобы не услышать в свой адрес ничего нелицеприятного. Она почему-то была уверена, что мужчина сейчас не вскочит со своего места и не примется отчитывать ее на глазах у прохожих. Сколько ему? Лет тридцать? Чуть больше? "Больше," — подумала Мел. — "Тридцатилетние так не смотрят". Впрочем, она ничего не знала об этом человеке кроме того, что ей нравился его набросок и с ним совершенно не хотелось разрывать зрительный контакт. С ним было спокойно. В этом огромном, чужом и вечно куда-то спешащем городе.[NIC]Melanie Rogers[/NIC][ava]http://sa.uploads.ru/WJ8Ch.jpg[/ava][SGN] [/SGN][STA]булочка с динамитом[/STA]

+1

3

И две тысячи лет война -
Война без особых причин
Война - дело молодых
Лекарство против морщин

Мертвых не будят. Мертвых не ищут. А его нашли средь льдов, подняли на свет Божий, тем самым начертав и обозначив рок. Не принадлежишь ты себе с тех самых пор, как сыворотка проникла в твои жилы, кровь, органы и кости. Жестким солдатским сапогом пригвозжены твои чувства к сырой земле пропитанной кровью. Во рту горчит от пепла и пороха. Есть лишь долг. Долг. Слово вбито свинцовыми пулями, выжжено старым и новым шрамами.

Война — его жизнь. У войны его лицо и имя. От него самого остался лишь щит с уже въевшейся в металл кровью да многотонная глыба воспоминаний. Он помнит боль наизусть. Лучше жить до последнего вдоха в войне, чем в мире без мира. Рожденный пеплом всегда стремится к пеплу, битвой рожденный всегда стремится к ней. Все кто был дорог ему – лежат под слоем братских могил. Ему важней прошлое, чем гнилое настоящее. Память пудовой гирей тянет на дно, чтобы утопить. Поклялся себе не обретать тех, кем будет дорожить. Ведь когда есть что-то дороге сердцу, болевая точка – по ней будут бить. Н е щ а д н о.

Лучше не иметь тех, кого случается потерять. Чтоб потом себя в случившемся не винить.
Лучше не иметь ни одного, кто тебя ждет с войны. Потому что ты возвращаешься, и война ступает следом на твой порог.

И он словно хочет вновь во льды. Чтобы отмерзло уже все внутри, что так наивно верит в лучшее, в благодетель и братство. Он хочет уйти за теми, кто следовал за ним в бою. Этому миру не нужен герой, Стив. Этому миру не нужен благородный рыцарь-защитник. Этот мир, покрытый сусальным золотом, давно сгнил изнутри.

Каждую ночь видит во сне горящий поезд и срывающегося в бездну друга. Едва сдерживает болезненный крик. Вскакивает. Сминает в кулаке простыню. Принимает сидячее положение. В комнате душно и царит полумрак. За окном - спальный район Бруклина и лишь в нескольких квартирках ещё не погашен свет. Пожилая дама с бессонницей. Студенты корпеющие над очередным конспектом или рефератом. Школьники играющие в новую часть любимой игры. Стив выдыхает. И морщится. От боли и снов. Он смотрит на свою руку и, кажется, протяни и схватишь друга. Не дашь упасть. Вытащишь. Спасешь. И все сложиться иначе. Но нет. Солдат так и останется самым мертвым из всех погибших.

Он открывает настежь окно. Старые рамы жалобно скрипят, когда их со всей немалой силы распахивают, впуская ночной воздух. Мужчина достает из нижнего ящика стола старый альбом. До самого утра перебирает фотографии, пожелтевшие и утратившие краски. Лица на фото счастливы и полны жизни даже не смотря на гремящую войну. Лицо же Капитана в это мирное время – абсолютно бесстрастно.

Стив — это концентрированная боль, груда непрожитых лет и горечь воспоминаний разъедающих разум.

Он шел на смерть и знал это. Те, кто следовали за ним - тоже. Стив Роджерс допускал ошибки, но Капитан Америка не мог себе позволить подобного. Каждый его просчет и неверно принятое решение могло стоить жизни тысячам невинных. Хотя Стив знает, что есть что-то ценней одной человеческой жизни. Человечество в целом. И он готов принести себя в жертву ради этого. Он держит на своих плечах столько, сколько не выдержали бы и тысячи. Он слишком сильный, - не телом одним, но и непоколебимым внутренним стержнем, - и от него слишком многое зависит.

Его посмертие — бесконечное распаханное от бомбежек поле, устланное то ли снегом, то ли пеплом. Он брел по нему бесконечно долго, и не было ему ни конца, ни края. И с каждым шагом поле расправляло крылья, подобно полярной сове обращаясь в ледяной простор: яркий до рези в глазах, холодный до промороженных костей.

Это время — не его. Этот город, состоящий из стеклянно-бетонных душных коробок до самых небес чужд ему. Он до этого момент, словно смотрел на этот мир через стекло телескопа и вот был закинут сюда, выдернут из родного времени.

Город гудит, он оплетен венами электропроводов и перетянут артериями дорог.

Стив останавливается в одном из кафе. Не осталось места, где можно найти приют для старого солдата чье сердце и душу уже просто невозможно зашить. Но это кафе чем-то напоминает ему клуб ‘Аист’ в котором после войны он должен был станцевать с Пегги.

Ручка скользит по бумаге. Размашистые линии перекрывает более мягкая сглаживающая края штриховка. Стив столько лет в руках не держал карандаша или кисти. Уже отвык, как и от всего вокруг собственно. А ведь раньше зарабатывал лишь рисунками. Рисовал и рисовал. Портреты, пейзажи, натюрморты, гравюры и иллюстрации для газет.

Пальцы постепенно оттаивают, вновь обретают способность работать.

Средь всей суеты он отделен стеной времени. Собран и сосредоточен, никуда не спешит. Его вакуум буквально разбивают. Реакция, выработанная на войне, и отточенная до автоматизма срабатывает быстрей, чем реагирует разум. Стив буквально отбивает папку, летящую прямо в лицо. Ему хватает доли секунды, чтобы взглянуть на суетящуюся девчушку. Её попытки все уладить и вернуть на свои места напомнили Роджерса самого себя в юности. Он был худым и болезненным юношей-художником с деревянным планшетом за спиной и тряпичной папкой забитой этюдами, эскизами и уже полноценными работами. Он практически так же чуть сбивчиво извинялся перед прохожими, на которых ненароком налетал.

Эта девочка стала первым человеком, вызвавшим в Стиве что-то кроме апатии и усталости. Люди, которых он успел увидеть, были пусты, как скорлупа ореха. Город высосал из них всю жизнь и эмоции, оставив лишь токсичную злобу и зависть.

Нет. Хотя когда-то давно учился. Сейчас это лишь повод…ожить.

Что-то ты разоткровенничался, старик. Девочке незачем знать о твоей личной войне. Роджерс улыбается мягко и его улыбка, кажется робкой совсем, как первый шаг ребенка без поддержки родителя. Пальцы касаются наброска. Во время войны рисунки Стива были преимущественно карандашными, отличавшиеся аккуратностью и плавностью, даже какой-то медовой тягучестью. Сейчас же вышло, что-то монолитное, обтесанное штрихом, подчеркивающим тени.

Значит, приехала поступать? На какой-то определенный факультет?

Ему нужно было поговорить. Не с агентами ЩИТа. Пускай лучше с прохожей девушкой. Порой гораздо легче открыться незнакомцу, нежели родным. Но у Стива не осталось никого.

эта война не закончится, так и знай. люди латают нутро, пряча души глубже. наш утаённый под звездами блеклый рай стал никому из небесных давно не нужен. рыщут по воздуху яростные ветра, рвутся моря на свободу, смеется время. люди с душой хрусталя умирают зря, ты отправляешься к свету одним из первых.
[AVA]http://se.uploads.ru/t/ioGU1.gif[/AVA]
[NIC]Steve Rogers[/NIC]

Отредактировано Marya Morevna (2017-09-09 22:09:12)

+1

4

[NIC]Melanie Rogers[/NIC][ava]http://sa.uploads.ru/WJ8Ch.jpg[/ava][SGN] [/SGN][STA]булочка с динамитом[/STA]And you feel like falling down
I'll carry you home tonight

Мелани не сразу смогла подобрать слова, чтобы описать то, что она почувствовала, когда мужчина заговорил с ней. Это как долго крутить колесико радио, постоянно натыкаясь на шум и помехи, иногда слыша среди них голоса, порой их можно даже различить, понять, о чем говорят или поют, даже услышать мотив мелодии, но все равно неизменно напряженно прислушиваясь, будто с боем вырывая каждое слово у шуршания помех. А потом внезапно сделать еще один поворот и услышать восхитительную тишину, за которой спустя мгновение полился чистый звук — слова, музыка, больше не подернутые будто пеленой шума, отчетливо слышимые. И ты замираешь удивленно, потому что крутил это чертово колесико уже несколько лет и ни разу не слышал ничего подобного, почти привык к звучанию и тут — чистота звука. Это было очень странное чувство, но Мел оно нравилось, поэтому она решила отложить размышления на потом. Вряд ли ведь этот мужчина маньяк-убийца, завлекающий юных девушек карандашными набросками, хотя такими, по словами матери (и Джареда, предатель!), кишел Нью-Йорк. Весь этот город, не замирающий ни на секунду, не знающий покоя, будто располагал к тому, чтобы откладывать в долгий ящик все сомнения, волнения и вопросы, с головой ныряя в поток жизни, принимая все, что Большое Яблоко готово тебе предложить. 

— Ожить? Вы не очень похожи на мертвеца, — неловко пошутила Мелани, ловя робкую улыбку мужчины, улыбаясь в ответ — открыто, тепло, скрывая облегчение от того, что ей не устроят отповедь о том, что нужно смотреть по сторонам. Наверное, по ее лицу и так было видно, что она все поняла, осознала и готова искупить. —Я могу присесть и купить вам еще кофе или чая в виде извинения?

Невинная жертва хаотичных перемещений Страйдер в пространстве, кажется, с искренним интересом начал задавать вопросы, что Мелани восприняла, как разрешение присоединиться к развалинам позднего завтрака. Мел еще какое-то время смотрела на лежащий на столе набросок, думая, будет ли вежливо развернуть его к себе, чтобы рассмотреть получше. Она почти протянула руку, но потом сжала пальцы, убирая. Этот рисунок выглядел тяжелым — в прямом смысле этого слова. Будто даже поднять этот клочок бумаги со стола ей не под силу. Точно вытесанный из камня и с силой впихнутый в плоское пространство. Это было что-то вроде бессознательного наброска, когда ты рисуешь, чтобы чем-то себя занять во время ожидания, или просто делаешь наброски, не особо задумываясь, а получается что-то личное, глубокое, будто ты теряешь контроль на секунду, и рука рисует то, что прячется глубоко внутри. О, боже, Страйдер, с каких пор ты заделалась специалистами по мужчинам, на которых ты совершала покушение со своей папкой-убийцей? Это просто набросок — спроси и поверни к себе. Мелани смутилась своих мыслей, поэтому поспешила отвести взгляд от рисунка и вернуть зрительный контакт. 

—Теоретически я уже поступила, своим направлением я выбрала живопись, но мне нужно заглянуть туда лично со своими работами. И я попыталась идти по навигатору в телефоне, мне посоветовали им воспользоваться, чтобы найти дорогу, — Мелани помахала бездушной железкой. — Но заблудилась, потому что я совершенно не понимаю, как это вообще может кому-то помогать. Иногда мне кажется, что мои родители лучше ладят с компьютерами и смартфонами, чем я. Хотя вроде как все должно быть совершенно наоборот. Позор, — и рассмеялась, разводя руками, будто признавая свое поражение. — Для меня все, что сложнее тостера, лес дремучий, будто я в другом веке родилась. Мне бы обратно к виниловым пластинкам и радио.

Она много говорила, слишком много, чувствовала это. Можно было отделаться парой фраз, ведь она сидела напротив совершенно незнакомого ей человека, которому, вообще-то, скорее всего были неинтересны подробности ее жизни. Возможно, он вообще задал ей этот вопрос, чтобы хоть как-то поддержать напуганную и смущенную своей неуклюжестью девушку. И, по-хорошему, стоило бы задать какие-нибудь ответные вопросы, но Мелани буквально кожей ощущала кокон тишины, который окутывал сидящего напротив мужчину, это была не та уютная тишина, которую можно найти дома после долго рабочего дня или ранним утром, медленно прогоняя сон в кафе на углу. Это была мертвая тишина, в ней не было ничего, и когда мужчина замолкал, он будто... тонул? Что-то похожее было в его глазах. Тонул в себе. Внутри. В мертвой тишине. И Страйдер не могла сидеть и слушать эту тишину, надеясь, что ее слова, ее голос смогут хотя быть немного развеять это пугающее молчание, пустить трещины по кокону тишины. Поэтому она сделала вдох, опять улыбнулась и продолжила:

— Родители говорили, что раз уж я решила получать MFA, то стоило поступить в Йель или хотя бы в Чикаго. Но я рогом уперлась — хочу в Нью-Йорк. Будто бы... будто бы меня здесь что-то ждет, понимаете? — Мел замолчала, задумчиво кусая губу, а потом рассмеялась над самой собой. — Готова поспорить, так говорит каждый выпускник, рвущийся уехать учиться в Нью-Йорк. Да любой, кто пытается сюда переехать, а судя по толпам, это получилось у половины Америки, но мне действительно было будто жизненно необходимо здесь побывать, пожить. Может быть, я приехала сюда специально, чтобы встретиться с вами и испортить вам отдых?

Она подмигнула и заискрилась теплотой.

Если бы кто-то рисовал Мелани, то это были бы теплые тона — бежевый, почти телесный, но не в коем случае не белый, в Страйдер не было пустоты и тишины. Глубокий цвет кофе и дорого дерева, который всегда создает потрясающее ощущение уюта. Возможно, туда стоило добавить немного террактового, но только чтобы оттенить основную гамму — янтарь, темно-золотой, сиена. Мел и говорит так же — тепло. Ее юго-западный акцент, тягучий, мягкий, в котором звучат испанские нотки, а иногда проскакивают и слова, обволакивает. Возможно, от этого акцента стоило избавиться или хотя бы подумать о том, чтобы заговорить с нью-йоркским, но Мелани не собиралась этого делать, ей нравилось, когда по ее говору определяли то, что она из Нью-Мексико. Ей вообще нравилось чувствовать свою принадлежность к чему-то, к другим людям, к событиям — на рюкзаке Страйдер висели значки и наклейки всех конкурсов, лагерей и прочих мероприятий, в которых она принимала участие, в ее вещах было много всяких памятных мелочей, от разрисованной салфетки из кафе, которая пала жертвой коллективного мозгового штурма о том, что делать с надвигающемся как грозовая туча творческим проектом, и листовки с их первой выставки, пусть и устроенной университетом, до расписанной футболки из летнего лагеря в Акапулько с прожженной дырой от костра; вся жизнь Мелани состояла из людей, ее окружающих. И поэтому ей никогда не бывало холодно.

—О боже, — спохватилась Мелани, опять покраснев от смущения. Какой-то несуразный сегодня день получался. Наверное, стоило отложить поход в Академию до завтра, а то она и там скажет что-нибудь невпопад. —Я дважды чуть не выбила вам глаз и до сих пор не представилась. Мелани Страйдер. Просто Мел. А вас мне как называть? "О боже, извините, пожалуйста!" звучит как-то очень длинно.

Ей захотелось заставить незнакомого знакомца улыбнуться — ярче, искреннее, растормошить, растолкать.
Как он сказал в начале?
Оживить.

+1

5

http://s7.uploads.ru/t/5UT6O.gif http://s0.uploads.ru/t/Ofcn1.gif http://s7.uploads.ru/t/0W1OU.gif
« уйдешь слишком далеко от дома — потеряешь свои корни; убьёшь слишком много людей — потеряешь себя; если умрешь в бою, твоя жизнь просочится в землю, как дождь и исчезнет без следа, но если в этот момент ты любишь кого-то, то н а д е ж д а вырастет из земли цветами, чтобы согреть собой все живое. »

Стив любил сизоглазого Баки Барнса.

Стив любил величавую агента Картер, её образ в закатно-маковом багрянце.

Стив любил свою мать, её смех он держит у самого сердца, сберегая те крупицы, что остались у него на память.

Но война стала для него уроком — жестоким, суровым — только сейчас. Война дала понять, что солдат во что бы то ни стало должен_обязан избегать эмоций. Нет, не тех, когда ты пропускаешь по бокалу пива с сослуживцами в плохоньком баре и общаешься с ними, поддерживаешь расслабленно-дружескую атмосферу после долгого и трудного дня_года, не тех, когда хлопаешь по плечу товарища или выслушиваешь проникновенный рассказ о красавице-жене, оставшейся дома. О тех эмоциях, когда сослуживец в твоих глазах перестает быть просто солдатом, братом или сестрой по оружию, огневой поддержкой. Когда ты видишь перед собой живого и близкого, самого близкого человека, и начинаешь трястись за него не потому, что тебя волнует количественный перевес твоего отряда над врагом. А потому что тебя охватывает страх потери. Потому что ты не можешь потерять его_её, не сейчас, не потом, никогда.

В разуме всегда будут тоненько звенеть, как ты не отмахивайся, эти эмоции. Пожарной сиреной, комариным писком. Они будут дергать тебя за запястье, когда ты стреляешь, будут лезть тебе в глаз, когда ты целишься. Они отберут у тебя все или почти все, чему тебя учили, в тот момент, когда ты увидишь, что другой солдат — тот, который стал частью тебя, твоим сердцем, заполнил тебя собою от края до края — идет на верную смерть, повинуясь своему долгу. У тебя отнимутся ноги и пропадет голос. Ты врастешь в землю, оцепенеешь. Твой разум станет воспаленным клубком нервов и животного ужаса.

Ты должен избегать эмоций, потому что, если они все-таки до тебя добрались — ты попал и пропал, идиот.

Стив любил, Стив чувствовал все своей душой и это ему аукнулось через сотню лет, возвратилось бумерангом и ударило со всей силы наотмашь.

Он должен жалеть об этом, не правда ли? Но все эти эмоции и переживания делают его живым. Стиву стоит огромных усилий напоминать каждый раз самому себе, что он — живой. Вопреки всему все ещё живой. Чувства — это то немногое, что еще хоть как-то его поддерживает. Не заставляет сомкнуть веки, закрыться, оставить от себя лишь оболочку, которая будет беспрекословно выполнять приказы — убивать.

— Твои родители, наверное, гордятся тобой. Ты действительно большая молодец.

В его голосе ни следа лукавства или попытки угодить, вылепить из себя образ учтивого и приятного собеседника, только алмазная искренность. Стив гордился бы будь у него такой ребенок. Он смотрит на неё талыми-голубыми глазами и думает какими бы цветами мог нарисовать её портрет. Ему определенно потребовалась жженая умбра, охра, неаполитанский желтый, прозрачная сиена и вне всякого сомнения берлинская лазурь, чуть размытая, водянистая — для глаз. Он чувствует себя глубоким стариком, потому что ему хочется назвать её славным ребенком, поправить на плече съехавшую лямку от рюкзака аль папки, легонькой потрепать светлые волосы еще-не-покрытой-пигментными-пятнами-и-морщинами-рукой, пожелать ей доброго пути и смотреть, как она уходит, уносится новым веком прочь, в будущее.

В ней все очарование и прелесть юности. Она — весна. Дыхание новой жизни. Стив видит в Мелани себя, двадцатилетнего себя. Он не знает наверняка, но почему-то позволяет себе предположить, что в ней есть определенная  живость воображения, пыл, любопытство, не знающее границ, недюжее упрямство и упорство.

У него нечитаемый, спокойный взгляд, точно затянутый стеклянной плёнкой. В нем по самое горло — мертвая стоячая вода памяти. Он вот-вот ею захлебнется. Его душа — затворенная, занавешенная, задвинутая на щеколду. Никому не подступиться, никому не достучаться.

Он слушает внимательно свою новую знакомую, ловит её лучистые улыбки. Она смешно тараторит, почти умилительно — местами тоненькой тянет гласные, шепчет согласные. У неё интересный акцент и Стив пока не успел разгадать какой именно. В её рассказах нет ни войны, ни политики. Что-то простое, естественное, приземленное, человеческое. И Стив слушает. Слушает, словно заговоренный-зачарованный. Ему некуда спешить.

— Стив. Стив Роджерс, — он протягивает ей ладонь через крохотный столик, разделяющий их, скорее по необходимости просто коснуться теплого и живого существа, нежели по привычке, по требованию банальной вежливости.

И на миг осекается, чуть хмурит брови. У переносицы прорезаются тонкие вертикальные морщинки. Пегги отчего-то любила их, целовала карминово-красными губами и приглушенно говорила, что даже в Мистере Совершенство есть трогательный, живой изъян. Стив хмурится, но заставляет себя проглотить проступившую горечь. Раньше он был никем. Но теперь все стало слишком связано с образом Капитана Америка. Он стал для него второй кожей, неотделимой, прочной и кажется уже даже более настоящей и реальной, чем та, что была у него от рождения. Теперь его видят Капитаном, едва ли осталось те, кто видит его Стивом. Он не принадлежит уже самому себе и знает об это слишком хорошо. Понимает кристально ясно с того самого момента, как его подняли из ледяного забвения. Он — оружие американской нации, он — её символ, костяк и стержень, он — оплот спасения и здравого смысла и, когда все кончится, его не станет. Рано или поздно его распнут. Он умрет за людские грехи. Он умрет за человечество.

Время ускользает песком. Минуты сменяют друг друга, сыплются — в пропасть, в никуда, в ничто. Пропускают жизнь через жернова, крутят её затертой виниловой пластинкой — пускают по кругу одни и те же мысли, каждый раз морщась в одних и тех же местах, каждый раз улыбаясь тем же самым воспоминаниям…

И он вот он впервые улыбается не образам из своего прошлого. Он улыбается светлому ребенку, сидящему напротив него, лишь краешком губ и все же улыбается. Гораздо ярче и искреннее, чем прежде. Точно весеннее солнце упрямо дробит прочный зимний наст на реке и не сдается пока тот не станет хрупче под его напором, да и не проломится вовсе. Стив поддается почти покорно. Стив — дамасская сталь, невероятно прочная, но в тоже время и хрупкая.

— Предлагаю таки взять по кофе, раз уж мы тут задержались, — в его голосе на какой-то безумный миг чудятся нотки веселья.

У него ощущение, словно этот весенний ребенок ворвался без спросу и приглашения в его затхлую квартирку. С ноги открыл дверь, расшторил окна и открыл форточки, впустил свет и свежий воздух, включил на кухне телевизор и теперь приговаривая что-то бодро готовит для позднего завтрака. А Стив смотрит на все это со стороны, с легким недоумением и пробуждающимся интересом. Он смотрит и ватное оцепенение будто бы отпускает его. Его истерзанные нервы перестают надсадно и гулко звенеть. Его окатывает теплой волной прибоя. Он позволяет себе забыть о смерти и войне, о прошлом и потерях. Он просто отдается в мягкие объятия моря.

[ava]http://funkyimg.com/i/2w7ga.png[/ava] [nic]Steve Rogers[/nic]

Отредактировано Marya Morevna (2017-09-30 23:18:00)

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » пусть начнется с тебя полоса моих долгих везений