... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » metamorphosis complete


metamorphosis complete

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[AVA]http://funkyimg.com/i/2vWQY.jpg[/AVA][NIC]Eryn Macauley[/NIC][STA]i'm an idea[/STA]METAMORPHOSIS COMPLETE
животное-инквилин, проникая в жилище другого животного, обычно уничтожает хозяина
https://i.imgur.com/jHtLyTy.jpg

○ eryn & charles macauley
○ sep 3, 1990
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
He writes: There’s something beautiful in the way a mouth can be broken by saliva and cold air.
She broke his mouth open and filled it with lead-tainted earth.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Чарльз и Эрин едут с похорон миссис Маколей: влажноватые рукопожатия, сочувственные слова разного рода и вишнёвый пирог в качестве утешительного приза. Утешает пирог недостаточно, потому Эрин приходится помочь Чарльзу справиться с горем; сделает она это со всей доступной ей любовью и нежностью.[SGN]Cut the melon into slices with the sharpest knife you can find
& enjoy the pain you are causing this melon
[/SGN]

Отредактировано Pamela Isley (2018-02-08 04:35:59)

+1

2

[AVA]http://funkyimg.com/i/2vWQY.jpg[/AVA][NIC]Eryn Macauley[/NIC][STA]i'm an idea[/STA]Чарльз — невероятно хитрый мудак.
«Невероятно хитрый», — думает Эрин, сомневаясь в том, осознаёт ли он это до конца. Чарльз повязан с работой, Советом и Мерсидейлом нитью настолько неразрывной, что вычеркни из этого ряда его — повреди часть системы, в которую он встроился. Возвращаясь домой (в дом Чарльза), Эрин думает о том, как здорово было бы сжимать его горло до тех пор, пока у самой перед глазами не поплывёт золотистая бахрома мушек; в представлении Эрин Чарльз обязан не сопротивляться и смиренно смотреть, как она топчется по идеальным накрахмаленным полотенцам, развешенным в стерильной гостиничной ванной, как уничтожает всю его атрибутику успеха (сжечь университетские грамоты, засунуть в шредер водительское удостоверение, в миксер — развешенные в кабинете международные сертификаты). Всё то, что она не смогла забрать с собой, всё то, что по праву предназначалось ей. Чарльз — вор и мошенник, и улыбка на его лице выжжена позорным клеймом таким же фальшивым, как и воспоминания о процедуре проявки негативов.
Эрин думает о том, что всё это подарено не столько ему, сколько семье Маколей и городу, но это предложение настолько же пустое, как полувиноватый взгляд Чарльза — нисколько её не успокаивает. Мысль бесплотной плетью повисает в воздухе каждый раз, когда Эрин хочется замахнуться и ударить; от вечного замаха с вечным же бездействием рука начинает ныть и зудеть, а плеть истончается, стоит Чарльзу подойти поближе. Благо, держится Чарльз на благоразумном расстоянии.
Вообще не подходи.

Эрин могла не приезжать, могла заглянуть в Мерсидейл формально — отметить скорбь на похоронах, отстраниться от парочки объятий (свидетельство неминуемого горя) и уехать, могла вернуться и расставить в своих словах паузы так, чтобы Чарльз заполнил их извинениями и раскаянием. Всего этого было уже слишком много — пауз, молчаний, подыгрываний и подмигиваний; предательский заговор Эрин сплела вокруг себя в том числе и сама, потому место для вины и искупления (которые нахуй никому не всрались) пусть Чарльз ищет сам.
Эрин думает о том, что эту пытку можно продолжать до тех пор, пока Чарльзу не надоест, — а она двадцать лет копила силы. Пусть он устанет, пусть от омерзения не сможет закрывать глаза по ночам, пусть морщится от любого её слова, пусть переклеивает обои в кабинете (потому что количество её заслуг залепило всё пространство стен, и для того, чтобы забрать всё принадлежащее ей, придётся отковырять и то, что у Чарльза появилось после). Пусть у него не останется личного пространства, пусть он будет уходить из дома, чтобы отдохнуть, устать и вернуться туда, где она разляжется в кресле ядовитым укором, пусть он сорвётся и начнёт орать (тогда она тем более замолчит), пусть он сам начнёт считать себя мразью (спорно), пусть признает, что без Эрин он — ноль, помноженный на половину пустоты, неосознанное сновидение, демонстрирующее только в его голове фантастические чудеса — пусть он проснётся и поймёт, что ничто из того, что он видит, на самом деле не существует.
Тогда он, может быть, осознает всё в полной мере, прощупает ту гнилую впадину, в которой Эрин провела двенадцать лет, приползёт и попросит её вернуться. И Эрин скажет: ты с ума сошёл, Чарльз, она же гнилая!
Она никогда не задумывалась о том, какой привлекательностью могут обладать люди, чтобы вызывать в ней священный трепет и ликование, потому что единственное ликование, о котором она думает — его унижение. На языке от этих мыслей вязко, в голове ватно, а в ногах мягко — если Эрин в такие моменты всковырнуть ногтем, податливая плоть помнётся и выпустит скопившуюся гниль.

— Нужно было раньше заметить, как лживо ты улыбаешься, — кому как не Эрин знать, насколько похороны матери Чарльза не отягощают.
Наверняка он ещё и недоволен тем, что выходной приходится тратить на такое, что деньги уходят на мёртвых, до которых ему нет дела, что Эрин вернулась и стала ещё неудобнее, чем раньше.
— Возишься с этим так, будто бы есть хоть какой-то смысл. Ты думаешь, они заподозрят тебя в чёрствости? Убей щенка на глазах у детей из соседнего дома, а они всё равно будут верить, что ты сделал это ради чего-то охуительно высокого и правильного, — Эрин улыбается, щуря глаза под отпрыгивающим от витринных стекол закатным солнцем. — Надеюсь, тебе всё ещё нужны открытки и долгие объятия — вернёшься домой и как следует утешишься, чтобы к понедельнику оправиться от горя.
Эрин тянется к карману плаща, чтобы достать помятую пачку сигарет (Чарльза бесит этот запах, а в машине — предположительно доводит до белого каления); привычкой пришлось обзавестись незадолго до возвращения в Мерсидейл. От запаха этого дешёвого табака мутит даже её саму (идеально) — спасибо придорожному магазину в 20 километрах от города и рекордно низкой цене. Эрин нравится это дешёвое и отдающее натужным драматизмом сравнение: раздражение Чарльза даже в сигаретном эквиваленте стоит столько, сколько за чашку кофе отдать стыдно.
— Не отвлекайся, — Эрин кивает в сторону дороги и тычет пальцем в прикуриватель.[SGN]Cut the melon into slices with the sharpest knife you can find
& enjoy the pain you are causing this melon
[/SGN]

+1

3

Это бессмысленное действо и так отняло уже слишком много времени, а ему все мало — продолжает отрывать гнилыми клыками кривые лоскуты закругляющегося уже дня. Как теперь становится излишне очевидно, пока все жители Мерсидейла, гордо относящиеся (относящие-себя) к респектабельной прослойке общества, добросовестно выражали свои соболезнования, на машину насрали чайки. Чарльз смотрит на вырисованное на боковом стекле белое «фи» (с черной загогулиной по левому краю) ровно семь секунд, потому что если не отвернуться до десятого счета, желание наорать на всё в One Mississippi поле зрения (включая этот долбанный ящик со сраной бархатной обивкой внутренних стенок — разве можно зарыть деньги в землю еще буквальнее?) станет нестерпимым.
По его внутренним часам им уже давно пора уезжать: сочувствующие соседи, разумеется, иного мнения. Мужчины, в лучших традициях угнетателей с туманом подернутой каменюги,  старательно не шевелят верхней губой и все порываются похлопать Чарльза по спине — он, памятуя о навалившемся горе, это терпит. С женщинами хуже и лучше одновременно: почти каждая знала миссис Маколей через одно из (многочисленных, дорогостоящих) мероприятий, которые мать когда-то так любила устраивать. Почти каждая теперь за лучшую подругу покойной себя считает: Чарльз выразил уже так много благодарности за яблочные, ягодные пироги и запеканки, что исчерпал весь обычно неприкосновенный запас благодушия (исчерпал только сейчас, в этот самый момент, когда миссис Фоннели в четырнадцатый раз за последние полтора часа произнесла заунывное «бедный мальчик», а не с десяток лет назад).
Чарльз, по собственному, не столько скромному, сколько в конец заебавшемуся мнению, держится молодцом (второе мнение не требуется, как бы ни тянуло подсолнухом повернуться в сторону, куда даже смотреть нельзя противно). Его очень правильный и техничный анализ ситуации врать не может: в университете он (сам, в свои собственные бессонные ночи) на этом собаку съел: сильные стороны, возможности и угрозы мысленно все расписаны, каждый пункт подробно разобран и учтен (о том, что вся эта конструкция — вся его жизнь за последние десять с округлением назад лет — в луже возведенный карточный домик, Чарльз не думает: на этом он съел слона из Орегонского зоопарка). Все подсчеты и по всем правилам пируэтом выведенный анализ сходятся в одном: смотреть надо прямо перед собой, а периферию игнорировать столько, сколько физически получится (получается плохо, шарниры в шейном отделе совсем разболтались). two mississippi Если Эрин думала своим появлением повергнуть весь город в шок и хаос, то просчиталась: Чарльз, разумеется, имеет (минимум) семь объяснений того, почему его возлюбленная сестра так скоропалительно исчезла из Мерсидейла. Респектабельная прослойка, естественно, не верит ни единому, но выращенные на дрожжах сплетен и пересудов версии его устраивают даже более, чем полностью. По крайней мере ни один из соболезнующих не таращит глаза и не вздыхает картинно, с ликованием заметив, что последние представители семейства Маколеев друг другу за весь день не сказали ни слова. Мысль о том, что впереди еще дорога до от последнего пристанища матери и до семейного очага Чарльз отгоняет от себя с усердием осаждаемой мухами коровы.
Миссис Фоннели словно хватается за окончание этой мысли, разжимает железную хватку кольцами обсыпанных рук точно в такт (руки похожи на кожей прикрытые шишки), бормочет что-то наполовину разборчиво матерь божья, время-то какое! вы, детки, езжайте-ка домой, я здесь за всем прослежу.
Чарльз зубами не скрипит только потому что с детства уяснил себе связь между этим движением и глистами (противно), садится в машину, слушает стук дорожных камней по металлу, прибавляет скорости, потому что в мозгу переспелой дыней развалился запах чьих-то мерзких духов, и разум упорно проводит зигзагами корреляцию между местом и ощущением. Он предпочел бы, чтобы Эрин — волосы слишком длинные и секутся — села назад, но ей, разумеется КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ? на передовицу завтрашней газеты приспичило быть рядом. Возле ушей что-то настойчиво бряцает, и очень хочется скосить взгляд и посмотреть, не напялила ли Эрин эти отвратительные в индию играющие браслеты: почти проволочные, таких понацепляют штук по десять на каждую руку, и бренчат потом не лучше скотины. Чарльз почти уже решается, даже вымучивает из лицевых мышц что-то, несколько отражающее его сожаление (но не слишком), и это первым камнем сходит в лавину.three mississippi Каждое слово вырезает себя в кости, почернелой крупой просыпается в пространство, ноющее пустотой и чернотой, по четвергам взрывающееся до бела каленой яростью.  Чарльзу кажется, что за все время поездки он не моргнул ни разу, но глаза не слезятся нисколько — даже когда дым вонью своей пытается пробиться под веки.
На ресницах повисают утопленниками оправдания ответы, и, чтобы стряхнуть с себя этот непосильный вес, приходится моргнуть (глаза по-прежнему не слезятся нисколько). Первый: я хотя бы улыбаюсь, а ты и этого нормально сделать не можешь. Не боишься, что кости при любом резком движении продерут кожу?
Второй: в том, что я делаю, всегда есть смысл. Во всем есть, кроме тебя. На кой ты мне хер хер сдалась, хотя что взять с десятилетнего мальчишки.
Третий: если ты так коряво предлагаешь свою кандидатуру для тех самых объятий, то, блядь, помойся прежде чем меня трогать. Я же не знаю, из какой жопы ты вытащила себя на этот раз.
Чарльз не говорит ничего и держит на плечах трезвую голову — голова зубами клонится в сторону, к секущимися волосами окаймленной глотке. Машина (как он раньше не понял?), и в этом все дело, тащится слишком медленно: все равно на дороге шаром и колесом покати, да и превысь он даже лимит скорости в такой день — никто бы не осудил. Дым пленкой садится на лобовое стекло, вкрадывается в ноздри, в мозгу смешивается с переспелой дыней и запахом до искрящейся массы нагретого железа. В голове у Чарльза все это мерзкое варево пахнет кошенной травой и мочой. В глубине железного автомобильного брюха что-то задушевно постукивает, перед глазами то и дело всплескивает красным — гребанные браслеты Эрин. Он весь вдруг обращается в единственную крюкой с завершающей точкой изогнутую мысль: а были (есть ли? она еще здесь, или там?) ли браслеты, или
— Как же, блядь, ты, — на язык просится другое, но (издевательски звучит все тем же голосом) мы же играем в дипломатию. — жила все эти годы?

[NIC]Charles Macauley[/NIC] [STA]ceremony of closing corners[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/ApdRD1O.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael Burnham (2018-02-08 04:59:45)

+1

4

[AVA]http://funkyimg.com/i/2vWQY.jpg[/AVA][NIC]Eryn Macauley[/NIC][STA]i'm an idea[/STA]She made him brain-dead through the mouth;
licked the honey she pulled from his incisors like sap from a tree.
His mouth, with its stretch marks running along his cheeks 
 she’s never seen anything like it.

Иногда она просыпается в холодном поту — вокруг всё те же пыльные гостиничные комнаты, желтоватые стены, задёрнутые на ночь шторы — ей вновь снятся прежние годы, протянешь руку — и ухватишься за любой из дней-под-замком, когда никакой границы между ней и Чарльзом, даже призрачной, даже стеклянного колпака; Эрин душно и мерзко, будто в дом (которого у неё нет) пробрались дикие звери (которым ничего от неё не нужно, больше ничего не нужно): не те звери, что перешёптываются глухим рыком, но змеи, закольцованные у подножья кровати. Пока Эрин страшно спустить ноги в шелестящий клубок, змеи сбрасывают шкуры, гремят, пожирают друг друга, отравляют деревянные половицы; когда Чарльз открывает рот, по его зубам сползают бусинки яда, когда Чарльз складывает губы в улыбку, они запекаются в жемчужные шарики.
Эрин слизывает эти шарики, царапающие пищевод, и один из них оборачивается крошечным яйцом; вылупившаяся змейка вертится в глотке Эрин, пытаясь вырваться из зубной решётки.
Иногда она просыпается в холодном поту — язык вполовину онемевший, волосы слипаются во влажный ком — и долго полощет рот водой из-под крана, щёткой раздирает дёсна до крови; внутри никого нет.

Ветер из открытого окна лижет макушку; по правую сторону от машины бегут наперегонки крошечные дома и низкие заборы — по этой улице Эрин с Чарльзом когда-то давно (так давно, что колёсные спицы успели заржаветь) катались на велосипедах. В лицо била солнечная пыль, на зубах скрипел песок, ноги впечатывались в педали так, словно придёшь последним — и не будет обеденного вишнёвого пирога; Эрин засмотрелась тогда на соседского пса и ступня сползла с педали. Больше страшно, чем больно: велосипед дребезжал, ударившись об асфальт, Эрин пыталась сделать вдох (воздух будто бы слишком горячий) и сквозь потемневшую пелену разглядеть Чарльза, уменьшающегося в размерах. Он обнаружил пропажу спустя полминуты — Эрин успела вдохнуть раза три и выбраться из-под железной тяжести. Всё в грязи и пыли, локоть ободран, розовые и красные разводы расплылись по ногам — больше стыдно, чем больно.
Домой Чарльз вернулся один — миссис Маколей долго причитала, разглядывая ободранные колени и проступившие синяки.
Ветер из открытого окна подхватывает сигаретный дым, машина бежит всё быстрее.

Звон браслетов обнимает запястье, смешанный с пыльным воздухом дым — голову; всё вместе, помноженное на раздражение саднящей разодранной раны, припудренной солью, вбивается в ноздри. Горло сдавлено тисками пряного, удушающе сахарного шлейфа духов; Эрин самой это не по душе — всю эту бутафорию она утром достала из ящика вещей, прыгающих по ниточкам нервов Чарльза — чем больше высота прыжка, тем хуёвее от себя Эрин. Стало быть, Чарльзу тоже хуже (замечательно). Эрин чувствует себя вывернутым мусорным баком (из всего, что Чарльз мог бы выбросить, она собрала лицо, руки, ноги — туловище); сладость копошится змеиным хвостом где-то в левой ноздре, головой упираясь в самые отвратительные мысли, осевшие на стенке черепа.
Дикие звери в доме Чарльза поднимают головы и пускают слюни. В тех местах, где задеты стены, расцветают язвочки, — взгляд не отвести. Дикие звери шумные, в его присутствии разговаривают так, будто никого нет дома; у животных нет вежливости, нет уважения — зверинец Эрин собирала по самым захолустным местам Америки. Лучшие из лучших.
— Мне нравится, что ты злишься, — губы истончаются в улыбку, тлеющая сигарета отправляется в окно. — Но ты едешь слишком быстро.
Эрин не знает, что слаще: мысли о том, как Чарльз склоняет голову и перебирает на губах извинения, или то, что она видит сейчас. Может быть, дома он ей уступит? Он так тщательно перемалывает слова, сжимает зубы, чтобы ни одно не выпало раньше времени (их время — никогда); завтра, наверное, мышцы будут ныть, а из постели выгонит лишь её присутствие в доме. Эрин рада стать не удобной частью чего-то, но раздражающей отдельностью, от которой хочется избавиться.
На долю секунды взгляд застревает в мыльных разводах лобового стекла; следующая доля впечатывается в машину стволом дерева. Где-то между крохотными секундами растягивается мучительная вечность — не пошевелиться — мыльные разводы осыпаются трещинами, Эрин изо всей силы ударяется головой о бардачок (или это было окно?).
Чарльз даже злиться правильно не умеет, блять.[SGN]Cut the melon into slices with the sharpest knife you can find
& enjoy the pain you are causing this melon
[/SGN]

+1

5

Зубы у Эрин — полые трубки, тот же бамбук,
наконечниками присасываются к окружающей
действительности, выпивают ее до капли:
вон уже и солнце на них тускло играет.

В заполненном органической жижей пространстве между костью и мясом уместилась виноградная лоза, если дождаться плодов (должны проклюнуться под конец костяшек и перед началом пальцев — разве не было комикса с похожим сюжетом?), то дело пойдет на лад(ан): останется лишь ягоды ногами босыми перетоптать,
Эрин, конечно, залезет в самых тяжелых своих гвоздями подбитых ботинках
в бочках настоять многие десять лет,
Эрин сделает так, чтобы бочки были на полках, а полки качались от морских волн, чтобы падала сверху солёность. 
подороже продать to the highest bidder — not breeder, damn it, what are you, FIVE?
Чарльзу кажется, что мир заплыл вязким мёдом, с лобового стекла стекает шум ветра в древесной кроне, время янтарными каплями кристаллизуется с металлическим стоном, салон машины проваливается в дым. Как из соседней комнаты, в голову прокрадывается мысль: если не шевелиться, то всё пройдет и останется ничего. Если не открывать глаз, то разницы — что здесь, что воскресным утром под одеялом — никакой, совершенно, и тепло тебе, и светло. Если разницы никакой, обрывается нитка мысли, если разницы — никакой, есть ли смысл? Есть ли смысл
Цикада в мозгу стрекотанием перетирает черепную коробку, диаметр солнца в сто девять раз больше земного, Эрин выгорела на солнце, оно выжгло Эрин из её кожи, конденсировало, перегнало всю мякоть в жестокость. Чарльз промаргивается через дым и сонные мысли: в ресницы забились слёзы, сквозь них ничего не видно, каждое действие приходится на жарком пару доводить до готовности. Сам Чарльз уверен, что с Эрин-то все в порядке, в этом сомневается статистика, бормочет в ухо и под руку про все те целые двадцать пять процентов, на которые умереть на переднем пассажирском сидении при аварии вероятнее. Отец, смотри, у него из кроны корона, деревья хватают подол королевской тоги — Чарльз, короли не носили тог и хитонов, проверяй данные до того как откроешь рот, — Отец, ты его не видишь, его дочери, платья все в золоте, зовут играть.
Дворники продолжают ходить своей дорогой: снова, снова и снова, хотя ходить не по чему, хотя зеркало развалилось, коснувшись Эрин или дерева. Вдохнуть получается не сразу, и вкус у воздуха мокрый и странный, как если бы пытаться есть гаспачо ноздрями. Будь это завершение очередной pro forma вечеринки, можно было бы попытаться все вернуть в шутку: дышать через кровь — все равно что ощущать тонкий букет белого порошка на себе (tide pods, best value for your money). Чарльз, разумеется, знает такие вещи только из вторых рук. Очевидно. Единственное, что очень видно сейчас, это безвыходность.
Пальцы Чарльза заклинило, и дверца машины отказывается под ними прогнуться, сдаться, открыться (у Эрин брала уроки), приходится на нее навалиться всем телом и выпихнуть вовне.

Снаружи — лучше, снаружи дым остается только в завитках мозга, а физически осязаемый исчезает, вдавливаясь в воздух и сливаясь с ним без остатка. Ноги путаются в траве, а пальцы делают утром помытую машину скользкой и мокрой, красный плохо сочетается с чистым, до пассажирской стороны далеко достаточно для того, чтобы между ребер пророс эмоциональный эквивалент вербальному «что я, швейцар, двери всем открывать? не нанимался». Отец скакал все быстрее, а мальчика все равно не спас, так есть ли смысл быстрее? Щеки у Эрин такие же красные, как три полосы по машине от водительского сидения и прямо до сюда, до самых щек. Чарльз не к месту думает о пуповине, о том, думает ли хоть когда-нибудь к месту, думает
ли
Внутри полости заполняются красным светом, и т(В)ы больше не сосуд с пустотой — или правильно будет сосуд пустоты? если нет пустоты, полон ли? — необходимость определять себя, отталкиваясь от того, чего нет. Не пойдешь подобру-поздорову (кто герой, а ты Чарльз, мешок с травой), заберу силой, mich reizt deine schone Ges — это было потом.
Тошнота пытается пробиться через достоинство и гордость, вылиться из носа, во рту вот уже кисло стало, сейчас, сейчас Ну уж
нет
Дом уже виден сразу за деревом а разве не дальше ехать медленно ж е
ехал и

Идти тоже скользко и красно, разве должно сейчас оставаться красно, разве тот отрезанный кусок от месяца все еще должен кровить разве к уда эРин положила ключи блядь каждый раз а это не Эрин это сам
сам без Эрин
Отразился в зеркале холла впервыез агоды потому что полый но не пустой больш,е не меньше, кажется не стала весить меньше за эти годы, хорошо, но сколько будет точно
один плюс 0
Одно точно, до кровати где сначала лестницу надо оседлать, сишком далеко, мокро, красно
Младенец с отцом приехал мертвый, а Чарльз проснется и будет — живее, чем был? сейчас или потом или до Ковер надо было отнести в чистку но кто же знал что придется лежать

[NIC]Charles Macauley[/NIC] [STA]ceremony of closing corners[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/ApdRD1O.jpg[/AVA]

Отредактировано Michael Burnham (2018-02-08 05:32:30)

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » metamorphosis complete