... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » keep the door ajar when I'm coming home


keep the door ajar when I'm coming home

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


keep the door ajar when I'm coming home
Криденс Бэрбоун & Персиваль Грэйвс // грёзы // декабрь 1926 года


♫ Kryptogen Rundfunk — Alles Unter Kontrolle


http://funkyimg.com/i/2xi3H.gif
http://funkyimg.com/i/2xi4x.png
http://funkyimg.com/i/2xi4s.pnghttp://funkyimg.com/i/2xi3K.gif

Пожизненно запертая сила, воплощающая самоненависть, боль и страх, распирает свои живые оковы до границ нового мира; не жалея, рвёт в клочья реальность, принимает лоскуты за глину, комкает, мнёт и лепит из них среду, пригодную для выживания мальчишки-носителя. Поглощает тела — разложившиеся и совсем свежие, абсорбирует новые шрамы, всякую трещину на рёберных дугах, каждый не случившийся крик и подавленный протест. Вспоминает, что жжёная глина слишком жестка, и набивает окровавленными бинтами, смятыми листовками, платьями, которые девочке и женщине никогда не надеть, дорогими галстуками и помоечным рваньём пышные перины;  устилает ими улицы фальшивого Нью-Йорка, прибивает их к стенам, ладит к потолкам.
http://funkyimg.com/i/2xi3L.gifhttp://funkyimg.com/i/2xi4t.png
http://funkyimg.com/i/2xi4u.pnghttp://funkyimg.com/i/2xi3P.gif

Чудовище мнит себя Творцом, но оно не способно на полноценное созидание. Слепок идеальной реальности сбит грубо, нескладно, кособоко. Из смоченной кровью лоскутной глины сочится смрадная жижа, которая никогда не даст наскоро сложенной действительности застыть и обрести вечную форму; плохо схороненные кости обломками колют пальцы любому, кто отваживается коснуться. Чудовище сооружает мир не ради факта творения. Совсем не старается. Всё, чего оно хочет — кормиться. Этот неуёмный вечный голод, эту звериную жажду жить, несмотря ни на что, не понять тому, кто остаётся человеком, пусть и хоть трижды прославленным колдуном.
Пора вспомнить о том, что чужие несчастья осознаются лишь через собственные.
http://funkyimg.com/i/2xi3Q.gifhttp://funkyimg.com/i/2xi4v.png
http://funkyimg.com/i/2xi4w.png


Отредактировано Credence Barebone (2017-10-04 20:45:46)

+3

2

— Криденс? — окликнул незнакомый голос, и гребень выпал из рук.

Колокольный звон больше не тревожил слух и не оглушал, вместо него появился другой звук, куда более пугающий. Кто это? Откуда знает его имя? Зачем зовёт?

Юноша открыл глаза и увидел в зеркале себя, но как будто — не себя. Волосы длиннее настолько, что их удалось заложить за уши, и глаза такие тёмные, словно чёрные. Одежда чужая — ему ведь предлагали взять, но он отказался? — рубашка не тесна в груди, не застирана до изжелта-серого неприятного цвета, жилет прилегал к спине и ладно сидел на плечах. Но, что самое странное, на зеркальной глади Криденс был не один. Перед ним сидела женщина, её отражение непонимающе смотрело на его.

Парень невольно отступил на шаг от табурета. Длинноволосая незнакомка подёрнула плечами, снова заговорила:

— Простая неловкость. Ты не дёрнул ни одну прядь, не переживай, милый. Просто подними его, и давай продолжим.

Его. Гребень. Упал. Мысли ворочались тяжёлыми жерновами, перемалывая услышанное и пытаясь уложить в голове. Неловкость. Подними. Продолжим. Бэрбоун сообразил, что действительно уронил гребень, которым, видимо, расчёсывал эту женщину. Там он и лежал — на полу у табурета. Простой, деревянный, почерневший от времени. Мэри Лу пользовалась таким. И этот пол — дощатый, с прорехами и щелями — приютский, тот самый приютский пол. Неужели… дома?

«Кажется. Это просто кажется», — подумал мальчишка и больно ущипнул себя за руку. Видение не пропало. Незнакомка не рассеялась в воздухе. Вместо неё на табурете не возникла Мэри Лу Бэрбоун. Не изменились и окружающие стены, не приобрели скуповатые и строгие очертания и простор той спальни, которую Криденс почему-то помнил, но смутно, как в тумане.

— Снова ты спишь на ходу, сынок, — беззлобно пожурила женщина. Тут-то холодок и пробежал по спине. О чём она? Бредит? У неё всё в порядке с головой? Или… это какая-то глупая шутка? Очередной самообман?

— С… сынок? — сам себе не веря, спросил юноша. Вновь ошарашено посмотрел на отражение. Лицо незнакомое и знакомое одновременно. За сорок, светлая кожа, острые явные скулы, тяжеловатая для женщины нижняя челюсть, волосы цвета жжёного дерева с чуть заметной проседью. А ещё у неё те же глаза, что у его двойника в отражении. Не такими Криденс их знал прежде, но… зеркала ведь не врут? Он не помнил у себя и этот жуткий шрам поперёк шеи, а в отражении рубец был отлично заметен сквозь прореху в не закрытом на последнюю пуговицу вороте рубашки. — Мама?

— Что, милый? — спросила она, как будто многими годами ранее привыкла к такому обращению.

— Я… я не понимаю… что… что происходит? — пробормотал Бэрбоун.

— Ты был нездоров, помнишь? — он помнил. — Много дней лежал в лихорадке, мы так волновались за тебя! Тебе снова нехорошо? Так и знала, что лечение нужно продолжать. Доктор не зря прописал постельный режим. Может, вернёшься в кровать? Я попрошу кого-нибудь из твоих братьев и сестёр помочь мне причесаться.

— Братьев? — Криденс чувствовал себя ужасно глупо, но не мог прекратить переспрашивать. За пределами вопросов его ждала полная неопределённость, в которой было страшно оказаться. — Сестёр?

— Конечно. Пока ты болел, они мне только и помогали. Как, думаешь, я без них управилась бы с этими космами? — женщина запустила тонкие пальцы в мягкие шелковистые пряди, свисающие ниже её талии. — Они скатались бы, как у подзаборной псины, не будь гребня и заботливых рук.

Объяснение показалось юноше удивительно правдоподобным. Не пришлось заставлять себя верить, как в то, что он стоит в приюте, который не приют, рядом с незнакомкой, которая вовсе не незнакомка, а его мама, настоящая мама. Глаза и уши обманывали часто. Он должен был проверить, реальна ли она. Чернота, говорившая детскими голосами, всегда пропадала, как только её пытались коснуться. Возможно, и в этот раз сработает. Морок пропадёт, жестокий сон закончится, настанет пробуждение и… что произойдёт? Что изменится? Что-то должно измениться, но — что?

Криденс никогда не заставил бы себя вот так просто без всякой причины прикоснуться к незнакомой женщине, но у него был предлог. Ничего не понимающий юноша нагнулся за гребнем. Выпрямился, повертел его в руках. Самый обычный, твёрдый, не состоящий из чёрного песка или тумана — с чего он вообще подумал про песок и туман, поднимая деревянную вещицу? — да только почему-то между зубьями не осталось ни одного выпавшего волоска. Обсыпались, когда гребень упал? Должно быть. А может они только начали.

Вопреки последней догадке, гребень прошёл сквозь густые волосы беспрепятственно. Не встретил ни единого узелочка. Воспользовавшись случаем, Бэрбоун будто бы случайно тронул пряди рукой. Не отнял пальцы, не удержался, погладил ладонью. Осязаемые. Настоящие. Гладкие. Отражение «мамы» прикрыло глаза, заулыбалось.

— Хочешь продолжить? Ну, давай, мой отважный герой, не сдающийся хвори, — воцарилось молчание, которое Криденсу было не нарушить. Он потерялся и весь пропал, пытаясь сообразить, что творится. — Помнишь тётю Миртл? Она полагается на магию, сооружая свои чудные причёски. Но я, знаешь, думаю, что руки даны нам не только на то, чтобы держать волшебную палочку, — устав от тишины, та, что назвалась матерью Криденса, заговорила о колдовстве и какой-то — его тёте? — ведьме, как говорят о погоде или походе в булочную.

«Сын испорченной, гадкой прислужницы Дьявола», — вспомнились злые слова Мэри Лу. Верно. Его мама — ведьма. Самая настоящая. Поэтому она и говорила о магии, как о чём-то нормальном и обыденном. Для неё ведь так и есть. Значит, и для него тоже?.. И почему к нему в голову снова и снова лезла эта Мэри Лу? Кто она? Как выглядит? Где? Что за приют вспоминается, если вокруг обычный дом? Всему виной затянувшаяся хворь?

— Когда-нибудь ты приведёшь сюда очаровательную юную колдунью, мой дорогой, она тебе не откажет, и вы станете самыми счастливыми супругами на свете. Молю, отучи её от этой привычки всех молодых решать всё волшебством. Купи для неё хороший гребень, каждый день проси садиться перед зеркалом и ждать, пока ты сам не поймёшь, что волосы прочёсаны идеально. Ей будет очень приятно, даже если она никогда не признается.

«Мама» говорила и говорила, а Криденс машинально водил гребнем вверх-вниз, как заведённый, поймав ритм отмеряющих секунды настенных часов. Казалось, что если остановится и перестанет концентрироваться на том, чтобы не уронить снова, то тут же лишится рассудка, утопленный своими разрозненными мыслями. Большую часть слов он пропустил мимо ушей, но ясно понял: эта женщина не только была ведьмой, но и считала его колдуном. Когда всё изменилось? Было ли вчера кошмарным сном? Была ли чередой видений бьющегося в лихорадке вся его былая жизнь?

«Не может быть, — билось в висках вместе с частым пульсом, — не может этого быть».

Где-то под ногами что-то громыхнуло, зазвенело, засмеялось. Бэрбоун замер, насторожился. Он знал, в какой комнате переполох, но не мог определить причину. А вот «мама» не удивилась. Она словно ждала, когда начнётся шум.

— Дети, я запретила вам колдовать без моего присутствия!

Строгий крик не успокоил бедлам. Внизу уронили стул и, кажется, кастрюлю. Обожглись о ручки, не подумав, что она может быть горяча… или думая, что магия спасёт от ожога?

— Поторопись, Криденс, а не то эти маленькие голодные дьяволята разнесут столовую в щепки! — рассмеялась «мама».

Гребень опять ударился о дощатый пол. Перед глазами пронестись тёмные картинки: упавшая люстра, разломанный стол, перевёрнутая швейная машинка в углу, дыра в потолке, а над ней луна, лежащее тело… чьё? Он не сумел вспомнить. Второе… чьё? Было ли?

«Болезнь. Это просто болезнь не прошла», — парень помотал головой, поднял и отложил гребёнку на туалетный столик, разделил прочёсанные волосы на три доли и взялся за две. Он никогда не плёл кос девочкам в приюте, но руки откуда-то знали, что делать.

«Потому что не было никакого приюта», — запутавшийся, он уже был готов уцепиться за любое более-менее подходящее объяснение.

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-02 23:36:29)

+2

3

Призракам сна не дано.  Долгое время Аннабел Грейвс провела растворившись в своем портрете, отделенная от дома и мира покровом чар. В реальность ее вернул плоский серебряный таз, бок которого надел картину и сбросил серую пелену. Потом таз отскочил от стены и должно быть с немалым грохотом упал на каменный пол. Ведьма всего этого не осознавала, она была беспомощна и слепа как новорожденный котенок. Главной ее задачей было собрать себя воедино, вытянуть мысли и воспоминания, надежно вплетенные в основу холста, застывшие между мазками краски. Они подчинялись неохотно, вся сущность Аннабел превратилась в путаницу нитей. Не так то просто было свернуть из них аккуратный клубок. Но призрак - это его воля, а воля Аннабел Грейвс всегда была тверда и непреклонна.

Глаза ведьмы были постоянно открыты, художник, рисовавший ее постмортем, был плохим магом и не смог наложить чары, которые дали бы ей возможность шевелиться и разговаривать. Впрочем,  она не считала, что потеряла слишком много. При жизни Аннабел была женщиной степенной и не многословной, суетливости не одобряла, людей, которые больше болтали, чем делали – презирала. Она задержалась  в этом мире не ради разговоров, а чтобы видеть: ее потомки остались верны заветам правильной жизни.

Аннабел и ее муж уехали из Англии в надежде, что новая девственная земля даст им возможность растить своих детей в чистоте и строгости. Они отринули  погрязший в роскоши Лондон, где магия больше не служила высшей цели, а превратилась в орудие, потакания сиюминутным прихотям. Правильно ли они сделали? Даже после смерти ведьму бывало изводили  сомнения, не смалодушничали ли они, выбрав  побег вместо сопротивления миру, который извращал суть колдовского  дара.

В Новом Свете сама земля стала им союзницей. Суровая, неприветливая природа требовала твердости и упорного труда.  Каждый день они вели борьбу за свое место в новом мире.  Так слабая жадная плоть становилась камнем, глухим к сладким голосам соблазнов. Они надо признать были не такими яркими и броскими как в Лондоне. Но Аннабел говорила себе, не важно велико ли искушение или мало, как горчичное зернышко. Оно суть по себе червь, крохотный в сравнении с внешним миром, что, попадая внутрь человека,  начинает расти, пожирая и пожирая. А все ради того, чтобы посеять новые семена соблазна, и высосав досуха одного хозяина перейти к следующему.

Проникшись  этими мыслями,  ведьма стала еще более строгой со своими детьми. И к концу жизни она могла сказать, что достойно выполнила свой долг. Ее сыновья и дочери  были тверды в своих помыслах, привычны к лишениям, умели благодарить за малое и не искали себе веселой жизни. Она укротила их грязную животную природу и сделала  из них людей не только по названию,  но и по сути. Иногда в своих мыслях она ловила проблески гордыни, но так и не нашла в себе достаточно смирения, чтобы разделить триумф с мужем.  Джессая был достойным мужчиной, но в первую очередь принадлежал общине, а уже потом семье. 

Один виток воспоминаний накладывался на другой, дух Аннабел и правда напоминал нить,  которую наматывали на твердую сердцевину. Хаос обращался в порядок.

Мастер, нарисовавший ее портрет,  обладал таким же посредственным талантом к живописи,  как и к магии. Он не смог подобрать нужные краски, чтобы придать  глазам на картине холодный прозрачный цвет оригинала. При жизни Аннабел недоброжелатели  говорили, что в ее глазах застыло  стекло. После того как дух вселился в холст, оплошность была исправлена. Тоже самое произошло, теперь  когда ведьма укрепила свою суть и смогла оглядеться. Грязно серые глаза очистились почти до полной прозрачности.

Ее порадовало, что комната для собраний почти не изменилась с тех, пор как ее семья собиралась за большим круглым столом, чтобы поведать,  как прошел их день. Искушение боялось чужих глаз, поэтому она и ее муж наставляли детей: «Всегда присматривайте  друг за другом. Соблазны не знают покоя,  поэтому рядом должен  находится тот, кто сумеет вовремя предостеречь и удержать от плохого поступка».

В стене была большая полукруглая ниша, на полках  книги чередовались с колбами из непрозрачного стекла и  тяжелыми шкатулками. Одну стопку подпирал череп, который поставил туда ее праправнук. Не самое удачное дополнение к интерьеру на вкус Аннабел, а главное совершенно бесполезное. 

Число стульев всегда оставалось неизменным – тринадцать, но людей, которые собирались здесь по вечерам,  с каждым новым поколением становилось все меньше и меньше. Сегодня пришел лишь один. Он стоял, опираясь костяшками левой руки о край стола, и,  казалось,  ждал, что лужи воды, растекшейся по темному дереву, подарят ему откровение.

Был ли это тот самый мужчина, что бросил свой дом, укутав в чары, будто ненужную вещь, которую задвигают в дальний угол чердака.  Сколько времени прошло с тех пор? Впрочем,  точное количество лет не имело значения. Для призраков, этих бродяг без плоти, время не река, а высохшее русло. Как вода время тоже тянется к живым корням.

Аннабел присмотрелась внимательно, его голова была опушена, толком разглядеть лицо она не могла. И все таки у нее не осталось сомнений, да тот самый. Приблуда. Даже в его внешности, чужая кровь взяла верх над ее кровью. Она заметила это еще в те времена, когда он мальчишкой приходил сюда, чтобы нести свое наказание. Ночь за ночью он твердил одни и те же слова, сбиваясь и начиная снова. Ее дети тоже в свое время прошли через ночные бдения. Аннабел считала: и гвозди и правила, не вбиваются с одного удара.  Поэтому она никогда не скупилась на розги, но этого было мало, чтобы ребенок впустил наставление взрослых в сердце. И тогда его запирали на ночь в одиночестве, с убеждением,  что пока он будет снова и снова повторять нужные слова ничего плохого не случиться. 

Она никогда не задумывалась, за что именно наказывали этого мальчишку.  Впрочем,  детские провинности из века в век были одинаковы: отсутствие должного прилежания, лень, тяга к праздности, желание вечно подбирать что попало, необычные камешки, яркие перышки и бумажки. Тогда как главное в жизни не иметь ничего кроме самого необходимого.

Ведьма сильно сомневалась, что даже строгое воспитание сможет исправить изъяны приблуды. Аннабел избегала называть его по имени, потому что оно звучало так,  будто было частью какой-нибудь песни, уводившей людей с правильного пути. Кроме это его лицо отличалось достаточной привлекательностью, чтобы можно было напророчить ему путь по кривой дорожке. Многие достойные люди заблуждались, считая красоту даром, но Аннабел твердо знала красота –  зло, что пробуждает в женщинах легкомыслие и влечение к пороку, а мужчин делает тщеславными и слабовольными.

И хуже всего было то, что рядом с Приблудой не осталось никого, кто бы  напомнил ему о правильном пути и удержал бы от опрометчивых решений.  Сейчас ведьма как никогда сильно жалела, что у нее больше нет ни тела,  ни магии ни даже голоса.

Мужчина поднял голову, Аннабел не уловила в его взгляде вызова, который привычно высматривала во всех своих потомках. Приблуда смотрел на нее, как на обычный предмет обстановки.  Его равнодушие вызывало беспокойство. Магия убрала воду со стола, исчез и таз, так удачно задевший старый портрет. Колдун куда-то ушел, оставив свою «пра» молча негодовать. Этому занятию она предавалась с большим усердием, ярость позволяла держать на расстоянии страх. Кто знал, что взбредет в голову ее бедовому потомку. Он мог снова запечатать дом и уйти в этот раз уже навсегда.

Вся власть Аннабел теперь была не в магии, а в чужих умах и приблуда только что продемонстрировал, что ни в грош ни ставит ни ее саму ни ее тяжкий труд.

Но он вернулся уже без мантии, держа в руках книги,  бумагу и перья. Старинные фолианты в кожаных обложках магическим кругом расположились на столе, но круг скоро распался. Все его части затянуло в бурный водоворот, той деятельности, которую развил последний из рода. Книги появлялись, исчезали,  возвращались. Колдун горбился за столом, быстро листал страницы, делал выписки и тут же перечеркивал их, хмурился, бормотал что-то себе под нос. Потом в его руках появилась тонкая серебряная коробочка, из тех безделушек, на которые падки никчемные бездельники. Оттуда он вытащил что-то белое, незнакомое Аннабел.

Впрочем,  загадка разрешилась,  стоило в воздухе вспыхнуть огоньку пламени. В ее времена мужчины набивали трубки, теперь они взяли моду заворачивать табак в бумагу. Новый способ курения не пришелся ведьме  по душе, в нем было что-то легкомысленное, лихорадочное. Приблуда жадно втягивал в себя один бумажный цилиндрик за другим, а пепел стряхивал в медную подставку под чернильницу. Дым наполнял комнату, пытался впитаться в ее портрет.  Из глубины памяти всплыло смутное ощущение: ветер играет с волосами и они,  будто по собственной воле лезут в лицо, кончики щекочут кожу, попадают в рот…

В дверь проскользнула крупная многоножка и поставила на стол поднос с чайником и бутербродами. Колдун рассеяно кивнул и взял чашку, но к еде не притронулся.

Что он ищет? Что задумал? Аннабел не чувствовала в нем цельности, которую считала высшей добродетелью. Да и откуда ей взяться, если человек не может сказать себе, что его родители были честными и достойными людьми? При жизни она видела в детях рожденных вне брака некую обреченность, ведь им предстояло стоить жизнь на плохом фундаменте. А если в основании трещина, то ни крепость стен, ни толщина балок не имеют значения.   

Стопки книг напоминали волны, то поднимались, то опадали, подчиняясь странному ритму. Наконец на столе остался один старинный манускрипт, распахнутый,  будто дверь в никуда.

Раскрытая книга манила,  и дух принял приглашение. Ведьма покинула надежное пристанище, ни дымка ни туман, а легкое дрожание воздуха, которая замерло над пожелтевшими страницами. И тот момент, когда беспокойство сменилось страхом,  ударил по Аннабел как хлыст.

***
Призракам сна не дано. Персиваль жалел, что нет таких чар, которые могли бы превратить бессонницу в красивую женщину. В ее компании ночь бы пролетела как пуля, в одиночестве же  время застывало под стеклом. Бесполезная отслужившая свой век музейная редкость. Даже виски не могло его оживить заставить если не бежать, то хотя бы ползти вперед к рассвету.  И все равно Грейвсу хотелось опрокинуть стаканчик другой, но он понимал идея - дрянь. За не имением лучшего приходилось  смолить сигарету за сигаретой, прикуривая новую от предыдущей. Ни результата,  ни удовлетворения. Виски могло заставить его мысли оцепенеть, а в лучшие ночи голова становилась совершенно пустой и оставалась такой до рассвета, пока взгляд заворожено следил за всякими мелочами вроде теней на потолке или росчерков дождя на стекле.   

Две его вредные привычки никогда не встречались, как солнце и луна. Портсигар колдун постоянно носил с собой, но доставал только тогда,  когда нельзя было выпить. В горле першило от дыма. Глаза щипало.  Усталость и бессонница стали тем перцем, от которого они  покраснели постоянно слезились.  Грейвс  раздавил окурок об поставку чернильницы, а спустя пару минут опять потянулся за портсигаром, подароком одной из любовниц. Она белокожая, голубоглазая, светловолосая была эксцентричной особой, даже по меркам старой аристократии Нового Орлеана. Хотела, чтобы в ней видели лилию, но Грейвсу она казалась более простым и невинным цветком, вроде тех, что его глуповатая секретарша прикалывала к шляпке, радуясь наступлению весны. Как их там? Первоцветы…примулы… Хотя ту с кем спишь, язык не повернется назвать первоцветом. Лучше уж лилия. Лилия из Паркового квартала, которая при всей своей изнеженности, завернутой в нарочитую  инфантильность,  с машинкой для скручивания сигарет управлялась,  как дьявол. Этому,  насколько знал Персиваль,  дорогие гувернантки своих воспитанниц не учили. Но его подружка любила напускать туману, для нее жизнь была карнавалом, а таинственность маской. И Грейвс не стал допытываться, лишь отдал должное ее таланту, сказав, что и в этом деле ей нет равных. Она чуть приподнялась на локтях, обнажив мягкие полукружия грудей так,  что маленькие розовые соски все еще прижимались к смятым простыням.

- И сколько же сигарет тебе нужно для счастья, милый, - голос звучал сыто и удовлетворенно.

- Не меньше тысячи, -  шутя ответил Персиваль.

При расставании она вручила ему портсигар с тысячью самокруток, но только в Нью Йорке он в полной мере оценил, насколько хорош был ее подарок.  Ведь его ночь никогда не заканчивалась раньше, чем пачка сигарет.

- Чтобы каждый раз когда будешь курить, вспоминал обо мне, - с обычной игривостью напутствовала она, вместо прощания коснувшись губами коротких седых волос на правом виске.

И он вспоминал и даже представлял,  как его уже бывшая любовница,  одетая в любимую нежно розовую сорочку, а может и вовсе голая,  сидела за столом своей элегантной гостиной. Взгляд устремлен в страну снов.  Пальцы привычно засыпают Кентукки Берли в маленькую тускло поблескивающую медью машинку, закрывают, крутят валик, вставляют тонкую папиросную бумагу, язычок облизывает край.  Движения четкие размеренные, будто им задает ритм неслышная другим музыка. Между делом она отпивает мятного джулепа, вкус, которого никогда  не оставлял ее губ. Ее поцелуи щипали на языке, так же как и ее самокрутки.
Пусть Лилия из Паркового квартала не была самой добродетельной из женщин, но ту, которую один заклеймит шлюхой, другой назовет ангелом. А в мире,  где не все ангелы бесполы, безгрешны и праведны,  стоило задержаться.

Старуха Аннабел была другой, она не признавала утешений, тем более таких, которые нужны заблудшей душе. Сгусток злобы и неодобрения крутился по комнате, иногда замирая прямо у колдуна над плечом. Тем не менее уходить он не собирался. Присутствие Аннабел было слабой, но гарантией тому, что он не пойдет на поводу у эмоций, не даст волю слепой ярости. Персиваль устал быть сторожем самому себе.

Он не видел смысла скрывать свои планы, старуха не могла ему помешать, так почему бы не позволить призраку удовлетворить любопытство, заплатив за это покоем и уверенностью, что поделать у всякого знания  своя цена.

Самокрутка медленно тлела, столбик пепла на кончике все увеличивался,  пока под собственной тяжестью не упал на стол. Аннабел взъярилась, Персиваля обдало жалящим холодом. Он вздрогнул,  медленно затянулся, не почувствовав вкуса. И горло и язык будто ошкурили. Пожалуй,  он бы сейчас не ощутил особой разницы между ледяной перцовой настойкой и  приторно сладким сиропом. В добавок перед глазами все плыло. Ощущения притупились, но мысли все равно оставались четкими. Грейвс прекрасно сознавал,  чем для него может обернуться новая затея. Смерть его не пугала, а мысль, что вместе с ним придет конец  роду Грейвсов, Аннабел, Роббсу и этому дому не вызывала в душе никакого отклика. Зато долг перед мальчишкой-обскури ощущался живой и острой игрой, нервно шевелящейся под ребрами. 

По закону подлости история с Бэрбоуном попала по тому куску души, который не одеревенел под общей анестезией цинизма. Ему как и другим аврорам  попадались дела, которые рвали по живому, вцеплялись и не отпускали. Никто не имел страховки, никто не знал, когда судьбе в очередной раз вздумается напомнить служителю закона, что он всего  лишь человек и не властен даже над собственным разумом.

Такие дела были и бес и магловский ауто-мобиль:  они выскакивали из-за поворота всегда внезапно, сбивали на землю, ломали, а под конец порабощали. Одержимость проявлялась по разному: кто-то до самой смерти не оставлял попыток найти разгадку давнего преступления, кто-то ломал жизнь об коленку не в силах простить себе одной единственной ошибки. А кто-то терял веру…

Аннабел опять вертелась рядом, Грейвс мог бы загнать ее обратно в портрет. А мог бы дать ей голос и скоротать ночь за бесплодным спором, который быстро бы свелся к одному вопросу: «родятся ли от осинки апельсинки?»

Призрак сам вернулся в картину, но продолжал следить за ним. Персивалю всегда казалось, что ее рисовали с разукрашенной глиняной болванки, а не с человека, пусть и мертвого. Может в этом были виноваты заклинания, которые наложили на труп, чтобы придать осанке нужную прямоту, а узкому бледному  лицу подобающее выражение. У Аннабел была незапоминающаяся внешность, тусклые волосы, мелкие черты лица, блеклые почти незаметные брови и ресницы, и взгляд, который врезался в память, надежнее,  чем отталкивающее уродство или броская красота.

Персиваль прикурил новую сигарету, отбросив мысль, что он похож на голема, который продолжает лить воду, хотя у него больше не осталось пустых кувшинов.

Аннабел всегда  считала его чужаком, но теперь Грейвс мог доказать ей обратное. Он был таким же как все те люди, чьи имена украшали ветви родового дерева, все еще спрятанного под пеленой серых чар, как и портрет Джессаи, который сторожил его с правой стороны.

Персиваль жил убеждениями, но понял это,  только растеряв последние. В этом они со старухой были похожи, но не близки. Где уж моралистке и ублюдку найти общий язык?  С каким то мрачным предвкушением он представил, как в ответ на ее упреки говорит:

- Не берись меня судить, ты ведь не помнишь, каково это испытывать полную беспомощность и отчаяние.

С беспомощностью он столкнулся сегодня днем, когда не смог разбудить мальчишку, когда в ответ на магию обскури рассыпался темным пеком, спустя секунду Бэрбоун вернулся обратно физически, но его разум все еще блуждал где-то. Тогда Грейвс попробовал другие чары, простые и надежные. Вода,  магия и серебряный сосуд. Он позвал мальчишку по имени, поверхность воды задрожала под его ладонью, повторил настойчивее «Криденс», в ответ фонтан брызг взметнулся до самого потолка. Следом полетел и таз, но уже в направлении стены. Персивалю тоже нужно было куда деть свое раздражение.

Какая то его часть говорила, что лучше оставить все как есть и подождать. Обскури или тихо умрет (безболезненная смерть – избавление и для мальчишки и для всего остального мира)  или тьма, оберегающая своего хозяина от опасностей,  вытащит его из забытья. Но останется ли в том, кто вернется хоть что-то человеческое?

Поэтому Грейвс выбрал другой путь. Идти в никуда за мальчишкой  было опасно, но в тоже время правильно. Ведь Криденсу Бэрбоуну еще было что терять, а ему Грейвсу уже нет. Колдун смотрел на свою жизнь, как на пустую одинокую ночь.  Ему еще сильно повезет, если она закончится раньше,  чем самокрутки Лилии из Паркового квартала.

+1

4

«Мама» перекинула через плечо тугую тёмную косу, провела ладонью по вплетённой ленте, в отражении улыбнулась, а Криденс осознал, что не помнит имени этой женщины, не помнит, чем она занимается в жизни, чему она учила его все прошедшие годы, какие колыбельные пела, о чём рассказывала сказки. Ему были незнакомы её руки, смахнувшие с плеч невидимые пылинки. Её взгляд не пробуждал никаких тёплых чувств. Незнакомка ему не чужая, но он, будто бы, прожил что-то другое рядом с кем-то другим. Не мог найти колдунье определение, как вглядывающийся в туман человек видит лишь размытый силуэт без чётких очертаний.

«Болезнь была сильной», — тут же находилось объяснение. Да, всё так. Жар путает мысли, глумит голову, приносит с собой странные сны. После изнурительного недомогания иногда кажется, что умер и родился заново. Тело будто не своё, разум ещё не проснулся, но уже нужно вставать и… что? Идти, вроде бы, на улицу, куда-то через толпу, жмурясь от падающих на нос снежинок, съёжившись от холода, мимо перекрёстков и мальчишек с газетами, прихватив с собой какие-то бумаги… но что за глупости? Разве нужно что-то, кроме гребня и ленты в волосах «мамы»? Разве над головой нет крыши, а стены не сохраняют тепло?

— Пойдём же, — позвала колдунья, направившись из комнаты прочь. — Я уже спускаюсь! — прикрикнула она. — Быстро угомонитесь! Перестаньте баловаться, а иначе останетесь без сладкого!

Криденс послушался, как послушались и притихли внизу некие дети. Пошёл, ему больше ничего не оставалось. Гребень оставил у зеркала, не припомнив, где его настоящее место. Уже у порога остановился, чтобы закрыть верхнюю пуговицу на рубашке. Почему-то открытой она казалось юноше чем-то неприличным, постыдным, неуместным.

Возникшая тишина ему не понравилась. Так таились и затихали крысы, когда к лестнице в подвал подходил кто-то. Никаких детей юноша не видел и не знал, были ли они вовсе. Погром в обеденном зале могли учинить пришельцы из подпола, явившиеся стаей, чтобы принести божественную кару ведьме и её выводку.

«Нет, — прикусил губу Бэрбоун, перешагивая порожек, — ничего плохого в колдовстве, нет греха в колдовстве, Богу незачем гневаться на нас».

Потолок высокий, двери на своих местах, пол деревянный, люстра простая на длинной ножке. Скрипит третья половица. В дальнем углу — обычная паутина, которая сплетается опять и опять, сколько не сметай. Это был тот приют, но не тот. Словно одеяло, разрезанное на лоскуты и сшитое заново, он был сложен из тех же кирпичей, тех стёкол и дощечек, но в каком-то ином порядке. Столик, на котором лежала неприкасаемая Библия, совсем новенький, а на нём — цветочный горшок. Занавески на окнах слишком длинные. Дверные ручки натёрты и блестят, на месте даже та, которая целых десять лет назад сломалась. Внизу — по-прежнему тишина затаившейся крысиной стаи.

«Не доверяй ушам, — сказал себе Криденс, вспоминая о болезни, — не доверяй глазам».

И тут кто-то окликнул его по имени. Вздрогнув, парень застыл на месте, боясь вздохнуть. Разом позабыл, чему себя учил. Кто-то стоял сзади. Кто-то дышал в шею. Кто-то был в дюйме от его спины. Это, быть может, отец? Или сосед? Или просто прохожий, невесть как очутившийся на втором этаже чужого дома?

— Криденс? — повторилось имя, но уже голосом «мамы».

Цепенящее ощущение пропало, пропустившее удар сердце гулко бухнуло в груди. Никого нет. В коридоре лишь двое. Даже если оборачиваться до сих пор страшно — лишь двое.

— Привидение увидел? — поинтересовалась ушедшая вперёд женщина. Остановилась у окна, оглянулась. Позади неё за стеклом было не видно улицу. То ли после болезни Криденса подводили ещё и глаза, то ли окно было слишком грязным.

— Показалось, — ответил Бэрбоун и поспешил её догнать.

Знакомым путём «мать» и «сын» спустились в обеденный зал. Крысы не зашевелились на полу сплошным шерстистым ковром, не завозились, царапая доски крошечными когтями, не кинулись к их ногам, сверкая глазами. Шумели не они.

В приюте вечно было полным полно детей. Сироты толкались в очереди за едой, прыгали по начертанным мелом клеткам, норовили подстрелить друг друга из рогатки, тайком швырялись скомканными листовками, пока проповедница не видела. Забегающие в приют беспризорники были детьми, не угодными Богу. Их родители либо умерли или болели, либо были пьяницами или бездельниками, либо бросили их. Непослушание становилось для детей улиц единственным способом выжить. Они не внимали библейским мудростям. Кидались камнями в собак; кричали обидные слова вслед старикам и калекам; клянчили деньги у богачей на одежду и книжки, а тратили всё на сладости и ненужные побрякушки; воровали, обманывали сердобольных тётушек, ябедничали друг на друга… В них, совсем маленьких, грехов было столько, сколько не найдётся в некоторых взрослых. Но в приюте их всё равно принимали, им давали еду, и…

Что за приют? Какое-то место, заполненное тенями и голосами на один лад. Похожее, но другое. Криденс проходил мимо до болезни? Возможно, там и подхватил лихорадку, которая чуть не свела его в могилу? Или приснилось?..

В столовой настоящего дома всё было иначе. Стоило «маме» войти в комнату, как ребятня расселась по местам. Все они были похожи — угольки-глаза необычного даже для портового Нью-Йорка разреза, резковатые черты, тёмно-каштановые волосы, светлая кожа, аккуратные костюмчики и платьица сходного кроя. Их можно было принять за приютских, но «братья» и «сёстры» жили в семье. В его семье. И Криденс не сумел узнать никого из них.

— Посмотрите, что вы тут устроили! — пожурила детей «мама», осматривая беспорядок. Цветочные горшки были разбиты, пустые стулья валялись в разных углах комнаты, посуда — вся разбилась. — Ну-ка, приберите!

И дети взмахнули невесть откуда появившимися в их руках палочками, которые точно были волшебными, иначе кавардак не вернулся бы к порядку. Бэрбоун не заметил, как это произошло. Он не мог отвести взгляда от «братьев» и «сестёр», а те глядели прямо на него, как посаженные девочкой для чаепития куклы.

— Криденс, садись. Ты не взял палочку?

«Мама» склонила голову, пододвигая к «сыну» пустую, но целую тарелку. Никакой палочки при юноше по понятным причинам не было и быть не могло, а руки сами полезли в карманы. Ничего не нашли, на стол вернулись пустыми.

— Н… нет.

— В следующий раз будь внимательнее, — улыбнулась ведьма. В словах её, тем не менее, звучал укор. Криденс поёрзал на стуле. В обеденном зале под пристальными немигающими взглядами четверых незнакомых детей и одной незнакомой женщины ему не было уютно. — Довольно неприятностей для этого утра. Давайте завтракать.

Теперь палочка возникла в руке «мамы». Одно движение — и еда появилась из воздуха. Над столом в самом центре появились поджаренные до золотистой корочки блинчики, ещё горячие. Словно перетасованные ловкими руками шулера карты, они разлетелись по тарелкам. В кружках образовался чай. Семья не стала возносить молитвы и благодарить Господа за хлеб насущный. Ведьмам и колдунам полагалось говорить с Сатаной, а он точно слышал всё без слов.

Бэрбоун чувствовал себя нездоровым, поднимая необычайно тяжёлую вилку и ковыряясь в еде. Он не помнил, чтобы за этим столом перед ним раньше происходило столько чудес, но ничуть не был удивлён. Это тоже из-за болезни? До неё он умел колдовать и видел магию каждый день? До неё он знал имя «мамы», двух «сестёр» и двоих «братьев»? Если так, то память вернётся. Силы восстановятся, а с ними и ясность рассудка. Хворь ведь уже практически побеждена. Всего и нужно — подождать, не расстраивая окружающих сомнениями.

С тарелок детей и «мамы» пропала еда, они остались чистыми, а Криденс так и не притронулся к своей порции, ни разу не отпил чая. Блинчики должны были ароматно пахнуть и пробуждать аппетит, но юноша ничего не мог унюхать, словно перед ним лежали разрезанные на квадраты листки бумаги. Издалека показавшись золотистыми, цветом они на самом деле были серыми, как что-то испорченное. Такое бывало и раньше, вроде бы. Наверное, колдунья приносила «сыну» блинчики на завтрак, пока он болел, пока корчился в агонии и не мог различить ни вкуса, ни запаха, пока кусок не лез в горло.

— Генри, вытри рот, ты испачкался, как хрюшка. Частити, дай ему салфетку, будь добра, — распоряжалась «мама». Имена должны были отозваться в голове, в душе или на сердце, но ничего не произошло. Бэрбоун даже не сумел понять, кому именно из «братьев» и «сестёр» они принадлежали. Отвлёкся, не углядел. Рассеянность переходила допустимые границы. Нужно было уйти из-за стола. Подняться наверх, закрыться в комнате, посидеть одному, подумать или даже поспать. Отдохнуть. Не позволить болезни опять взять верх над собой. Во второй раз он может уже и не выздороветь.

«Спасибо за еду», — хотел сказать Криденс, но с языка сорвалось совсем другое:

— А… где отец?

С ответом ведьма не медлила. Не удивилась, не огорчилась.

— Мы его прогнали. Совсем не помнишь? Боже, милый, ты меня пугаешь. У тебя снова жар? Пригласить доктора? — ладонь «мамы» легла юноше на лоб, задержалась, но Криденс отрицательно покачал головой. Чем провинился отец, когда в последний раз переступил порог приюта-не-приюта, были ли его глаза черны, как уголь — он не помнил. Ведьма попыталась сменить тему, говорить о куда-то запропавшем муже ей не хотелось. Оставались и другие вопросы.

— Откуда этот шрам? — спрашивал Криденс снова с большей настойчивостью, отстранившись от руки колдуньи. Ощупывал кожу на шее, запустив пальцы под жёсткий воротник рубашки, гладил рубец. Хотел добиться какой-то правды, но не знал, в чём она может заключаться.

— Ты был болен. Я ведь говорила.

Пойманной в силки пичугой в груди забилось что-то неясное. Бэрбоун раскрыл рот, чтобы поинтересоваться, какие болезни оставляют подобные шрамы, но так ничего и не сказал. Одёрнул себя, подобрался. Всему должна быть мера. Эти люди ведь его семья. Они не злятся из-за того, что он не помнит их. Не прогоняют. Дают сидеть за общим столом и задавать дурацкие вопросы. Нельзя заставлять их возиться с до сих пор бредящим вчерашним лихорадочным.

— Верно, — сказал Бэрбоун, — простите.

Его последние слова немного разрядили обстановку. Дети взялись за кружки и одновременно отпили чай, переглянулись, хохотнули. Палочки лежали на столе перед ними, устремлённые остриями к Криденсу. Одинаковые, деревянные, грубо обструганные. Чтобы не смотреть на них, парень уставился на блинчики, всё ещё лежащие на тарелке. Подцепил один вилкой, сунул в рот, прожевал. Так и не понял, была ли это бумага или кусок зажаренного теста.

Юноша слабо улыбнулся. Поверх детских голов воззрился на окно, где за стеклом должен был жить Нью-Йорк. В паутине копошился паук, зачем-то с истовым старанием заворачивал воздух в пустой кокон. За тонкими нитями движения не было, словно некий чудаковатый художник нарисовал удивительно реалистичную картину на окне. Оставался лишь один последний вопрос — могла ли картина давать свет, как солнце?

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-02 23:33:31)

+1

5

Роббс с беспокойством поглядывал на хозяина.  Грейвс  заставил себя съесть еще одну ложку и посмотрел на остаток. Больше половины миски. Суп был хороший, но лечебное зелье превратило желудок в плотный шар из цемента. Рядом стояло второе блюдо:  белые ломтики вареной картошки перемешенные с зелеными стручками фасоли и оранжевыми кружками морковки. Это тоже нужно было впихнуть в себя. Один вид еды поднимал в душе мутную взвесь злобы и отвращения, будто перед ним был враг, которого не убьешь при помощи магии красиво и чисто, а только собственными руками, замаравшись в чужой крови. 

- Заварить вам чаю, господин, - последнее слово  скользнуло в его сознание, как ледышка за шиворот.  Грейвс знал, что слуга не держит на него обиды. Но колдун оставил свой дом на двадцать лет.  Уходил он глупым самонадеянным юнцом, вернулся разочаровавшимся потерянным стариком. Незнакомцем,  с которым при всем желании Роббс не мог вести себя легко и непринужденно как с тем прежним Персивалем.

- Нет, спасибо, я сам.

Грейвс сгорбился и поставил локоть на стол, но тут же убрал то, что он ужинал на кухне, не давало ему повода распускаться. Еще три ложки супа, перерыв,  еде требовалось время, чтобы найти место  в желудке, она была как нищенка, что заговаривала зубы хозяину ночлежки. И чем чаще она стучалась в дверь, тем больше становилась вероятность, что в этот раз ее пинком спустят с крыльца.  Персиваль проглотил еще одну ложку. Он собирался доесть все.  Ужин грозил затянуться,  перерывы становились все дольше. Но колдун знал, что если сейчас встанет из-за стола, потом мысль об оставленной на тарелке еде не даст ему покоя. Правила вколоченные в детстве были не какой-то там занозой, которую можно выковырять найдись в доме острая иголка, они скорее походили на грязь или угольную пыль, что намертво въелась в кожу.

- Может в следующий раз мне приготовить что-нибудь другое. Лепешки? Ты раньше их очень любил…Простите господин,  вы любили… - многоножка запутался в словах и  растерянно умолк.

Персиваль мог бы приказать ему отбросить условности,  мог бы попросить, ни  в том ни в другом случае он  бы не получил отказа.  Но смолчал, потому что правила приличий всегда выручали тогда, когда нужно было натянуть маску порядка на морду хаоса. А забери он у слуги старые церемонии и тот останется один на один со своей неуверенностью.

- Не волнуйся, еда вкусная,  -  убедительности в голосе хватило, чтобы успокоить многоножку. И хорошо. Ведь Роббс был  не виноват в том, что любая пища песком застревала у него  горле. – Я  просто задумался о своем.

- Хорошо, господин. Не буду вам мешать.

Умный слуга всегда найдет себе дело. Многоножка скрылся за дверью кладовки, оставив Персиваля одного. 

Кухня была большая,   и в ней хватило и для очага полукругом,  выступающего из стены и для тяжелой железной плиты. По стенам висела медная утварь, в шкафу блестели чистотой чашки,  кувшины и тарелки.  На фоне темного дерева они казались белыми, но если присмотреться чуть желтоватый оттенок выдавал их возраст. Грейвс ел с посуды,  которая была раза как минимум в два старше его самого.  Ее били, склеивали при помощи магии, скребли чистящими порошками, так что от всех узоров, если они и были, не осталось даже воспоминания. Он сидел на стуле и ел за столом, которые были старше революции.  Потолок над его головой и стены вокруг белили столько раз, что счет наверно уже перевалил за тысячу, а камень пола давно стерся в тех местах, где постоянно толклись люди: у очага, у стола, у шкафа…

Ничего странного, что перебравшись в Нью Йорк Персиваль обставил свое жилище только новыми вещами. Некоторые из них так и оставались не использованными, колдун не отличался домовитостью.

Под потолком экзотичной диковинкой парил крокодил.  Чучело купил прадед, который слыл большим оригиналом. Мастер подошел к  своему делу с душой и, казалось, что крокодил застыл, плывя по воздуху. Лет в шесть Грейвс освоил чары левитации и сумел подобраться к загадочной рептилии поближе, сдунув с нее слой пыли, плотный как вторая кожа. В приоткрытой пасти обнаружился тайник. Сокровища (сверток лежалого табака и вырезка из журнала с девицей в корсете) не представляли для мальчишки большой ценности. Но само прикосновение к вещам, которые были кем-то спрятаны, будоражило. Он так и не смог дознаться,  кому принадлежали те вещи, что не помешало ему разглядеть в хозяине тайника родственную душу. Ведь Персиваль тоже хотел обладать чем-то личным, а не только самым необходимым. И крокодил снова оказался при деле…

Увлекшись воспоминаниями, колдун растянул перерыв между ложками и теперь пришлось заново собирать силу воли, чтобы доесть остаток.  Наконец он отодвинул миску в сторону и принялся за второе блюдо.  Тарелка пустела очень медленно, колдун тщательно жевал, из-за лекарства не чувствуя вкуса еды. А горечь дыма перебивала ее запах. Колдун принес ее снаружи. Сегодня он сжег кучу дров, опустошив поленницу.

Дорогую городскую одежду Грейвс сменил на другую, более простую и лучше подходящую для физической работы. Она пролежала в сундуке двадцать лет, но все еще была ему в пору. Избавляться от запаха  не имело смысла, его ждала ночь работы в лаборатории: рассыпать пепел по чашкам, смешать, добавить нужные порошки и эликсиры, растворить, выпарить, снова смешать, остудить тяжелые черные гранулы. Они были нужны колдуну для ритуальных костров, пламя которых должно полыхать как  на земле так и под землей.

Роббс как-то сказал, что из дыма приходят перемены из него же ткутся переходы. Именно это и собирался сделать Грейвс, создать из дыма дверь и горьким запахом пепла призвать проводника. Теперь для сомнений не оставалось времени,  он постоянно был занят. Расчищал магический круг от снега, чертил магические знаки, таскал дрова для костра, просеивал пепел, заклинал и развеивал собственные чары по ветру… Усталость давила тяжелым свинцовым панцирем, но это было даже хорошо. Прошлой ночью он проспал несколько часов и хотя на утро чувствовал себя так, будто тело, умудрилось сходить в самоволку и надраться в баре, это была одна из самых спокойных ночей за последний месяц.

Грейвс наконец покончил с едой и замер,  как человек, потревоживший сон злобной собаки. Вывернет или не вывернет? Желудок смилостивился, тошнота отступила. Колдун  посидел еще минуту, потом встал и тихо подошел к очагу. Чайник был полон, оставалось лишь развести под ним огонь. В отличии от ужина чаепитие не заняло у Персиваля много времени. Он мог давиться холодной картошкой, но немного остывший чай считал чуть ли не ядом. К тому же ему не терпелось вернуться к работе.
Перед распахнутой дверью комнаты для собраний Грейвс замедлил шаг, остановился. Позавчера он сдернул остатки серой пелены, чары требовались ему, чтобы изолировать комнату обскури от течения времени и выторговать отсрочку в девять дней. Теперь  со своего места колдун прекрасно видел картину, охраняемую двумя мрачными портретами. На золотом фоне, который символизировал новый рассвет, ветвилось черное дерево, вместо листьев на нем росли  имена. Десятки имен и одно выжженное пятно. Джоссая, Джек, Джон, Джил, Джен, Джаспер, Джулиан, Джезабель, Джозеф…  Из общего ряда выбивались только Аннабель и Персиваль. Первая и последний. В этом тоже было нечто символическое. И даже правильное. Грейвс улыбнулся основательнице. Ее осуждающий взгляд, будто пытался втянуть его в молчаливый диалог.  Ведьма  сильно настрадалась за время своего вынужденного одиночества.

Персиваль не желал себе такой судьбы, смерть была намного честнее.  И совсем не внушала страха, даже теперь, когда она вышла из тени и встала перед ним, как громила бандит,  перекрывший единственный выход из узкого проулка. Этой встречи было не избежать, стены сомкнулись не улизнуть, не найти укрытия, путь назад отрезан. Но колдун ни о чем не жалел, потому что в одну из бессонных ночей понял, что уже давно держит для смерти дверь открытой.

+1

6

Незаметно настало утро. Упав в темноту на короткое мгновение, Криденс проснулся в хорошо знакомой комнате, но под ним был не старый свалявшийся ватный тюфяк, а мягкий матрас с упругими стальными пружинами. Как будто не ложился, но сквозь мутное оконное стекло вместо подступающей темноты пробивались лучи солнца – не то настоящего, не то нарисованного колдуном-художником, оживившим магией краски на натянутом в раме холсте.

У кровати стояли дети.

- Доброе утро! – хором воскликнули они, и Криденс вздрогнул, невольно отпрянул, удивлённый и немного испуганный единством их голосов. Мальчики и девочки захихикали. Поведение старшего их забавляло.

- Мама ушла на работу, - сказал «брат».

- Ты снова всё проспал, но я причесала маму, - добавила «сестра».

- И когда она вернётся? – Криденс сел, прижимая к груди одеяло. На нём была пижама, но под прямыми немигающими взглядами вторгнувшихся в спальню без спроса детей он чувствовал себя голым. Одежда была совсем рядом, сложенная в стопку на стуле. Точно там, где её оставили. Всего и надо – руку протянуть и попросить ребятню выйти. Можно ли? Вот так взять и выпроводить родных людей? Они ведь не хотели ничего дурного. Зашли поприветствовать его, пожелать хорошего дня и предупредить, что «мамы» нет дома. Не ради насмешки, а из простого беспокойства. Не чтобы укорить, а ради его же блага. Ради их общего блага. И почему от мыслей об этом не легче, почему холод кусает за пальцы, минуя стены и стёкла, минуя тёплое одеяло и прогретый воздух?..

- Вечером, - отвечали оба «брата». Выходит, «мама» оставила Криденса за старшего. Теперь ему нужно приглядеть за сорванцами и не позволить им перевернуть вверх дном приют… нет же, дом. – Всегда вечером.

- Хорошо… я… я оденусь и спущусь.

Дети не шелохнулись, глядели непонимающе, пока выдержка не изменила Бэрбоуну. Он качнул головой в сторону двери. «Братья» и «сёстры» со второго раза поняли, вышли один за другим, не толкаясь в проёме. Стало просторнее, стены комнаты словно раздвинулись, одновременно оставшись на своих местах.

Юноша воспользовался одиночеством и переоделся. Вновь осмотрел вещи, погладил приятную на ощупь ткань ладонями. Это была его одежда, но он такой не помнил. Одновременно казалось, что рукам знакомо это ощущение.

Нужно было поторапливаться, чтобы не оставлять малышню надолго без присмотра, но ноги не несли прочь из комнаты. Парень обошёл спальню по периметру, стараясь унять необъяснимое беспокойство. «Вот же, - говорил себе он, - это моё место, то самое». Остановился у окна, за которым застыл в вечном мгновении Нью-Йорк. Покосился на дверь. Опять не вышел.

Криденс наклонился к стеклу, коснулся лбом прохлады, втянул носом спёртый воздух. Накануне «мама» много раз повторила, что он здоров, но юноша чувствовал себя разбитым, слабым, неуверенным в следующем шаге и следующем миге. Его голову выскоблили тщательно и набили ватой. Для мыслей места не осталось. Прошлый день забылся – чернильные пятна воспоминаний впитала промокательная бумага, оставив лист практически чистым. Пришлось изрядно поднапрячь память, но на ум пришёл только завтрак, да не весь, а какие-то фрагменты. Собравшаяся из осколков тарелка. Палочки в детских руках. Холод в словах «мамы». Что ели? Чем запивали? О чём разговаривали за столом? Как зовут детей? Чем занимается «мама», какова её работа? И паук. Был паук. Пустой кокон, вмещающий воздух. Сеть тонких нитей.

Внизу что-то громыхнуло. Знакомо, но ново. Испугавшись, что кто-то из «братьев» и «сестёр» поранится, Бэрбоун был вынужден чуть не бегом направиться в обеденный зал. Его перестали волновать имена детей, важным стало лишь то, чтобы они остались целы.

К счастью, ничего плохого не успело произойти. Ребятня затихла и без команды расселась на стульях, совсем как при «маме». Старшего они не боялись, но почему-то слушались.

- Вам нужно позавтракать, - на часах половина десятого, самое время, - сидите здесь, а я… схожу на кухню и… что-нибудь придумаю.

Слова юноши вновь рассмешили детей, но они не вскочили со своих мест и не начали безобразничать. Бэрбоун счёл, что их можно оставить на пару минут. Всё думал, чем их следует кормить. Похлёбкой? Булочками? Кашей? Пошёл искать еду без понятия о том, что именно ищет. Дорогу на кухню нашёл, не заблудился, но на плите оказалась одна лишь пустая кастрюля.

Не покидало ощущение, что Криденса поместили на чьё-то чужое место. Оно было лучше того, что юноша занимал прежде, но от этого не переставало быть чужим. Детям… сколько уже? Десять? Семь? Всё это время они прожили с Бэрбоуном под одной крышей. Ему полагалось знать, что подать им на завтрак, где это взять. Он не знал, только догадывался. Еда должна быть на полках. В холодильном шкафу или…

«Я ведь волшебник, - подсказал внутренний голос, - я могу придумать пищу, и она появится».

Всё так. Найти бы ещё палочку, вспомнить бы, как колдовать. Нужны ведь какие-то особые слова, а может – имена демонов, к которым следует воззвать… нет, ведь не было никаких приспешников Сатаны, не было подписанных кровью договоров, происходило иначе, но как? Можно сослаться на болезнь и попросить помощи у родни. Посмеются – и пусть. В конечном итоге всё равно объяснят и покажут. Это лучше, чем потратить час на то, чтобы открыть тысячи маленьких дверец всех кухонных шкафов, ведь их так много, настолько много, что без магии они бы не поместились в помещении.

Вернувшись в столовую, Криденс увидел перед детьми пустые тарелки.

- Мы позавтракали, - объявили они в один голос. Рядом со столовыми приборами у каждого лежала волшебная палочка. Сами управились, да как быстро…

- Вам ведь нельзя колдовать без взрослых, - нахмурился юноша, стараясь выглядеть строгим. «Мама» ругала шалунов за самоуправство. Они избалуются, с ними станет никак не сладить, если поймут, что старший не видит в магии ничего предосудительного.

- Ничего плохого не случилось, - «сестра» поёрзала на стуле, улыбаясь во весь рот.

- Мы будем играть в прятки! – объявил «брат» прежде, чем Криденс сказал своё «в другой раз может и случиться!».

Дети решили затеять игру, а Бэрбоун предпочёл бы сесть вместе с ними в круг и просто сидеть, пока «мама» не вернётся домой. Завтракать ему не хотелось, играть – тем более. Что, если они начнут безобразничать? Как остановить четырёх маленьких неуправляемых ведьм и колдунов? Разве ему, Криденсу, под силу нечто подобное?

«Я волшебник, - опять напомнил себе он, - магия поможет… сделает так, что всё снова станет хорошо».

Точно. Он сумеет одним взмахом вернуть целостность мебели и посуде, он заново отстроит разрушенные стены, если понадобится. У него ведь где-то есть собственная палочка. «Мама» говорила об этом, напутствуя взять её за стол в следующий раз.

«И почему всё так быстро вылетает из головы? Уж не болезнь ли возвращается?», - подумал парень, а детвора не ждала, пока он соберётся с мыслями.

- Мы спрячемся, тебе придётся искать. Да-да, ты водишь! – закивала «сестра», объясняя нехитрые правила.

Не успел Бэрбоун глазом моргнуть, как ребятня, заливаясь смехом, разбежалась по комнатам. Топота ног в одинаковых ботиночках он не услышал, но не сквозь землю же они провалились. «Волшебники умеют исчезать», - всплыло в памяти случайное знание, но как и когда оно было получено понять не удалось.

Оставшись в одиночестве, парень вздохнул. Поймал себя на мысли о том, что ему не хочется идти кого-то искать. Ему и раньше не нравились шумные ребяческие игры, ещё меньше нравились тёмные шкафы, где приходилось прятаться. «В этот раз будет иначе», - сказал он себе. Больше нет болезни, которая свалит его с ног через четверть часа или испугает детей до того, что они на следующем кругу не станут искать его, так и бросят сидеть в шкафу, пока не придёт «мама».

«Братья» и «сёстры» спрятались умело. Вскоре юноша потерял счёт проверенным комнатам и открытым дверям. Его дом оказался гораздо больше привидевшегося в лихорадке приюта, с которым Криденс опять и опять путал родные стены. Были в нём длинные коридоры, крошечные кладовые, просторные спальни, как минимум три библиотеки, удивительные залы, заставленные явно волшебными странными вещами, на которые было некогда глазеть. По странному стечению обстоятельств, во всём доме он не нашёл ни одной детской комнаты, где стояли бы маленькие кроватки, лежали бы игрушки или одежда «братьев» и «сестёр».

И вот Бэрбоун вернулся на первый этаж, туда, откуда начал поиски. Остановился у подвальной двери, повернул голову в сторону скрытой за окрашенным в белое деревянным полотном лестницы. Детворы нигде нет. Могли ли они спрятаться в подвале? А если и нет, шуршат ли внизу крысы? Похоже ли подземелье на то, приютское? Он подошёл ближе, прижался к двери ухом, затаил дыхание. Прислушался. Хотя бы один шорох. Хотя бы единственный тоненький писк самого задохлого крысёнка. Хотя бы короткий стук острого когтя по устланному досками полу.

- Я иду искать.

Криденс отпрянул от двери, словно она вспыхнула огнём. Что бы ни было по другую сторону, что бы ни говорило с ним –  затаилось, утихло, спряталось за той же тишиной, которой слышались отсутствующие крысы.

- С тобой скучно играть, - послышалось сзади.

Оцепенение не спало. Нижняя губа дёрнулась, взгляд намертво прилип к выбеленной двери. Что это было? Кто это был? Послышалось? Привиделось? Так шепчет в ушах и внутри головы вкрадчивый голос лихорадки? Началось? Началось снова?

- Ничего, ты научишься, - сказала «сестра».

- Ты уже выздоровел, дальше всё будет хорошо, - подтвердил «брат».

Все четверо взяли Криденса за руки и, не спрашивая его желания, повели в обеденный зал. Там девочка, которая казалась старше, подала юноше книгу. Это мог быть неплохой способ отвлечься и перестать думать о подвальной двери, но… Бэрбоун было стал отнекиваться, ему было неловко, даже стыдно, ведь он никогда не умел хорошо читать, запинался через слог и не знал многих слов.

- Дальше всё будет хорошо, - повторили мальчики и девочки, на этот раз все хором.

И верно – буквы на страницах книги не перепутались перед глазами, оказались знакомы и понятны. Не всегда требовалось смотреть на них, чтобы продолжать историю. Это была сказка о сиротах, ведьме и пряничном домике. Злые и ленивые родители выгнали из дома Гензеля и Гретель, но смекалистые дети не погибли в лесу. Помогая друг дружке, они сумели найти хижину ведьмы глубоко в чаще. Колдунья приняла детей, как родных, научила их творить чудеса, говорить с животными и разбираться в травах. Но родители Гензеля и Гретель узнали о том, что их отпрыски выжили. Им не давала покоя мысль о том, что теперь мальчик и девочка живут лучше, чем бросившие их мама и папа, у которых после избавления от малышей не появилось ни денег, ни нового дома. Из зависти они подговорили селян расправиться с ведьмой и её учениками. Те вооружились вилами и факелами, но колдунья больше была не одна. Гензель и Гретель помогли ей поквитаться с пришельцами раз и навсегда.

- И жили они долго и счастливо! – окончание сказки «братья» и «сёстры» встретили аплодисментами. Им очень понравилось. Бэрбоун не мог сказать того же – от озвученной истории сделалось не по себе, как бывает, когда спросонья поутру пытаешься сунуть ногу в правый ботинок, но постоянно находишь левый. Да ещё и подвал не к месту вспомнился…

В этот момент хлопнула главная дверь. Дети вскочили со стульчиков и кинулись туда, где зазвонил потревоженный колокольчик. Должно быть, это вернулась «мама». За окном, меж рамами которого неустанно трудился над пустым коконом паук, вместо солнца оказалась темнота. Необычно низкий звук приглушало расстояние. Криденс закрыл книгу и взглянул на обложку. Так и не понял, прочёл он историю или всегда знал наизусть.

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-09 15:18:38)

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » keep the door ajar when I'm coming home