CROSS-O-WHATSOEVER


Он рухнул, осыпав нас каскадом радужных брызг — █████, Великий мост пал, и мы потонули в люминесцирующем тумане. Наши машины взбунтовались, наша логика предала нас, и вот мы остались одни. В безвременном пространстве, с руками холода и их любовными острыми иглами — искрами обратно изогнутых линз.

роли правила нужные гостевая

BIFROST

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » keep the door ajar when I'm coming home


keep the door ajar when I'm coming home

Сообщений 1 страница 9 из 9

1


keep the door ajar when I'm coming home
Криденс Бэрбоун & Персиваль Грэйвс // грёзы // декабрь 1926 года


♫ Kryptogen Rundfunk — Alles Unter Kontrolle


http://funkyimg.com/i/2xi3H.gif
http://funkyimg.com/i/2xi4x.png
http://funkyimg.com/i/2xi4s.pnghttp://funkyimg.com/i/2xi3K.gif

Пожизненно запертая сила, воплощающая самоненависть, боль и страх, распирает свои живые оковы до границ нового мира; не жалея, рвёт в клочья реальность, принимает лоскуты за глину, комкает, мнёт и лепит из них среду, пригодную для выживания мальчишки-носителя. Поглощает тела — разложившиеся и совсем свежие, абсорбирует новые шрамы, всякую трещину на рёберных дугах, каждый не случившийся крик и подавленный протест. Вспоминает, что жжёная глина слишком жестка, и набивает окровавленными бинтами, смятыми листовками, платьями, которые девочке и женщине никогда не надеть, дорогими галстуками и помоечным рваньём пышные перины;  устилает ими улицы фальшивого Нью-Йорка, прибивает их к стенам, ладит к потолкам.
http://funkyimg.com/i/2xi3L.gifhttp://funkyimg.com/i/2xi4t.png
http://funkyimg.com/i/2xi4u.pnghttp://funkyimg.com/i/2xi3P.gif

Чудовище мнит себя Творцом, но оно не способно на полноценное созидание. Слепок идеальной реальности сбит грубо, нескладно, кособоко. Из смоченной кровью лоскутной глины сочится смрадная жижа, которая никогда не даст наскоро сложенной действительности застыть и обрести вечную форму; плохо схороненные кости обломками колют пальцы любому, кто отваживается коснуться. Чудовище сооружает мир не ради факта творения. Совсем не старается. Всё, чего оно хочет — кормиться. Этот неуёмный вечный голод, эту звериную жажду жить, несмотря ни на что, не понять тому, кто остаётся человеком, пусть и хоть трижды прославленным колдуном.
Пора вспомнить о том, что чужие несчастья осознаются лишь через собственные.
http://funkyimg.com/i/2xi3Q.gifhttp://funkyimg.com/i/2xi4v.png
http://funkyimg.com/i/2xi4w.png


Отредактировано Credence Barebone (2017-10-04 20:45:46)

+3

2

— Криденс? — окликнул незнакомый голос, и гребень выпал из рук.

Колокольный звон больше не тревожил слух и не оглушал, вместо него появился другой звук, куда более пугающий. Кто это? Откуда знает его имя? Зачем зовёт?

Юноша открыл глаза и увидел в зеркале себя, но как будто — не себя. Волосы длиннее настолько, что их удалось заложить за уши, и глаза такие тёмные, словно чёрные. Одежда чужая — ему ведь предлагали взять, но он отказался? — рубашка не тесна в груди, не застирана до изжелта-серого неприятного цвета, жилет прилегал к спине и ладно сидел на плечах. Но, что самое странное, на зеркальной глади Криденс был не один. Перед ним сидела женщина, её отражение непонимающе смотрело на его.

Парень невольно отступил на шаг от табурета. Длинноволосая незнакомка подёрнула плечами, снова заговорила:

— Простая неловкость. Ты не дёрнул ни одну прядь, не переживай, милый. Просто подними его, и давай продолжим.

Его. Гребень. Упал. Мысли ворочались тяжёлыми жерновами, перемалывая услышанное и пытаясь уложить в голове. Неловкость. Подними. Продолжим. Бэрбоун сообразил, что действительно уронил гребень, которым, видимо, расчёсывал эту женщину. Там он и лежал — на полу у табурета. Простой, деревянный, почерневший от времени. Мэри Лу пользовалась таким. И этот пол — дощатый, с прорехами и щелями — приютский, тот самый приютский пол. Неужели… дома?

«Кажется. Это просто кажется», — подумал мальчишка и больно ущипнул себя за руку. Видение не пропало. Незнакомка не рассеялась в воздухе. Вместо неё на табурете не возникла Мэри Лу Бэрбоун. Не изменились и окружающие стены, не приобрели скуповатые и строгие очертания и простор той спальни, которую Криденс почему-то помнил, но смутно, как в тумане.

— Снова ты спишь на ходу, сынок, — беззлобно пожурила женщина. Тут-то холодок и пробежал по спине. О чём она? Бредит? У неё всё в порядке с головой? Или… это какая-то глупая шутка? Очередной самообман?

— С… сынок? — сам себе не веря, спросил юноша. Вновь ошарашено посмотрел на отражение. Лицо незнакомое и знакомое одновременно. За сорок, светлая кожа, острые явные скулы, тяжеловатая для женщины нижняя челюсть, волосы цвета жжёного дерева с чуть заметной проседью. А ещё у неё те же глаза, что у его двойника в отражении. Не такими Криденс их знал прежде, но… зеркала ведь не врут? Он не помнил у себя и этот жуткий шрам поперёк шеи, а в отражении рубец был отлично заметен сквозь прореху в не закрытом на последнюю пуговицу вороте рубашки. — Мама?

— Что, милый? — спросила она, как будто многими годами ранее привыкла к такому обращению.

— Я… я не понимаю… что… что происходит? — пробормотал Бэрбоун.

— Ты был нездоров, помнишь? — он помнил. — Много дней лежал в лихорадке, мы так волновались за тебя! Тебе снова нехорошо? Так и знала, что лечение нужно продолжать. Доктор не зря прописал постельный режим. Может, вернёшься в кровать? Я попрошу кого-нибудь из твоих братьев и сестёр помочь мне причесаться.

— Братьев? — Криденс чувствовал себя ужасно глупо, но не мог прекратить переспрашивать. За пределами вопросов его ждала полная неопределённость, в которой было страшно оказаться. — Сестёр?

— Конечно. Пока ты болел, они мне только и помогали. Как, думаешь, я без них управилась бы с этими космами? — женщина запустила тонкие пальцы в мягкие шелковистые пряди, свисающие ниже её талии. — Они скатались бы, как у подзаборной псины, не будь гребня и заботливых рук.

Объяснение показалось юноше удивительно правдоподобным. Не пришлось заставлять себя верить, как в то, что он стоит в приюте, который не приют, рядом с незнакомкой, которая вовсе не незнакомка, а его мама, настоящая мама. Глаза и уши обманывали часто. Он должен был проверить, реальна ли она. Чернота, говорившая детскими голосами, всегда пропадала, как только её пытались коснуться. Возможно, и в этот раз сработает. Морок пропадёт, жестокий сон закончится, настанет пробуждение и… что произойдёт? Что изменится? Что-то должно измениться, но — что?

Криденс никогда не заставил бы себя вот так просто без всякой причины прикоснуться к незнакомой женщине, но у него был предлог. Ничего не понимающий юноша нагнулся за гребнем. Выпрямился, повертел его в руках. Самый обычный, твёрдый, не состоящий из чёрного песка или тумана — с чего он вообще подумал про песок и туман, поднимая деревянную вещицу? — да только почему-то между зубьями не осталось ни одного выпавшего волоска. Обсыпались, когда гребень упал? Должно быть. А может они только начали.

Вопреки последней догадке, гребень прошёл сквозь густые волосы беспрепятственно. Не встретил ни единого узелочка. Воспользовавшись случаем, Бэрбоун будто бы случайно тронул пряди рукой. Не отнял пальцы, не удержался, погладил ладонью. Осязаемые. Настоящие. Гладкие. Отражение «мамы» прикрыло глаза, заулыбалось.

— Хочешь продолжить? Ну, давай, мой отважный герой, не сдающийся хвори, — воцарилось молчание, которое Криденсу было не нарушить. Он потерялся и весь пропал, пытаясь сообразить, что творится. — Помнишь тётю Миртл? Она полагается на магию, сооружая свои чудные причёски. Но я, знаешь, думаю, что руки даны нам не только на то, чтобы держать волшебную палочку, — устав от тишины, та, что назвалась матерью Криденса, заговорила о колдовстве и какой-то — его тёте? — ведьме, как говорят о погоде или походе в булочную.

«Сын испорченной, гадкой прислужницы Дьявола», — вспомнились злые слова Мэри Лу. Верно. Его мама — ведьма. Самая настоящая. Поэтому она и говорила о магии, как о чём-то нормальном и обыденном. Для неё ведь так и есть. Значит, и для него тоже?.. И почему к нему в голову снова и снова лезла эта Мэри Лу? Кто она? Как выглядит? Где? Что за приют вспоминается, если вокруг обычный дом? Всему виной затянувшаяся хворь?

— Когда-нибудь ты приведёшь сюда очаровательную юную колдунью, мой дорогой, она тебе не откажет, и вы станете самыми счастливыми супругами на свете. Молю, отучи её от этой привычки всех молодых решать всё волшебством. Купи для неё хороший гребень, каждый день проси садиться перед зеркалом и ждать, пока ты сам не поймёшь, что волосы прочёсаны идеально. Ей будет очень приятно, даже если она никогда не признается.

«Мама» говорила и говорила, а Криденс машинально водил гребнем вверх-вниз, как заведённый, поймав ритм отмеряющих секунды настенных часов. Казалось, что если остановится и перестанет концентрироваться на том, чтобы не уронить снова, то тут же лишится рассудка, утопленный своими разрозненными мыслями. Большую часть слов он пропустил мимо ушей, но ясно понял: эта женщина не только была ведьмой, но и считала его колдуном. Когда всё изменилось? Было ли вчера кошмарным сном? Была ли чередой видений бьющегося в лихорадке вся его былая жизнь?

«Не может быть, — билось в висках вместе с частым пульсом, — не может этого быть».

Где-то под ногами что-то громыхнуло, зазвенело, засмеялось. Бэрбоун замер, насторожился. Он знал, в какой комнате переполох, но не мог определить причину. А вот «мама» не удивилась. Она словно ждала, когда начнётся шум.

— Дети, я запретила вам колдовать без моего присутствия!

Строгий крик не успокоил бедлам. Внизу уронили стул и, кажется, кастрюлю. Обожглись о ручки, не подумав, что она может быть горяча… или думая, что магия спасёт от ожога?

— Поторопись, Криденс, а не то эти маленькие голодные дьяволята разнесут столовую в щепки! — рассмеялась «мама».

Гребень опять ударился о дощатый пол. Перед глазами пронестись тёмные картинки: упавшая люстра, разломанный стол, перевёрнутая швейная машинка в углу, дыра в потолке, а над ней луна, лежащее тело… чьё? Он не сумел вспомнить. Второе… чьё? Было ли?

«Болезнь. Это просто болезнь не прошла», — парень помотал головой, поднял и отложил гребёнку на туалетный столик, разделил прочёсанные волосы на три доли и взялся за две. Он никогда не плёл кос девочкам в приюте, но руки откуда-то знали, что делать.

«Потому что не было никакого приюта», — запутавшийся, он уже был готов уцепиться за любое более-менее подходящее объяснение.

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-02 23:36:29)

+2

3

Призракам сна не дано.  Долгое время Аннабел Грейвс провела растворившись в своем портрете, отделенная от дома и мира покровом чар. В реальность ее вернул плоский серебряный таз, бок которого надел картину и сбросил серую пелену. Потом таз отскочил от стены и должно быть с немалым грохотом упал на каменный пол. Ведьма всего этого не осознавала, она была беспомощна и слепа как новорожденный котенок. Главной ее задачей было собрать себя воедино, вытянуть мысли и воспоминания, надежно вплетенные в основу холста, застывшие между мазками краски. Они подчинялись неохотно, вся сущность Аннабел превратилась в путаницу нитей. Не так то просто было свернуть из них аккуратный клубок. Но призрак - это его воля, а воля Аннабел Грейвс всегда была тверда и непреклонна.

Глаза ведьмы были постоянно открыты, художник, рисовавший ее постмортем, был плохим магом и не смог наложить чары, которые дали бы ей возможность шевелиться и разговаривать. Впрочем,  она не считала, что потеряла слишком много. При жизни Аннабел была женщиной степенной и не многословной, суетливости не одобряла, людей, которые больше болтали, чем делали – презирала. Она задержалась  в этом мире не ради разговоров, а чтобы видеть: ее потомки остались верны заветам правильной жизни.

Аннабел и ее муж уехали из Англии в надежде, что новая девственная земля даст им возможность растить своих детей в чистоте и строгости. Они отринули  погрязший в роскоши Лондон, где магия больше не служила высшей цели, а превратилась в орудие, потакания сиюминутным прихотям. Правильно ли они сделали? Даже после смерти ведьму бывало изводили  сомнения, не смалодушничали ли они, выбрав  побег вместо сопротивления миру, который извращал суть колдовского  дара.

В Новом Свете сама земля стала им союзницей. Суровая, неприветливая природа требовала твердости и упорного труда.  Каждый день они вели борьбу за свое место в новом мире.  Так слабая жадная плоть становилась камнем, глухим к сладким голосам соблазнов. Они надо признать были не такими яркими и броскими как в Лондоне. Но Аннабел говорила себе, не важно велико ли искушение или мало, как горчичное зернышко. Оно суть по себе червь, крохотный в сравнении с внешним миром, что, попадая внутрь человека,  начинает расти, пожирая и пожирая. А все ради того, чтобы посеять новые семена соблазна, и высосав досуха одного хозяина перейти к следующему.

Проникшись  этими мыслями,  ведьма стала еще более строгой со своими детьми. И к концу жизни она могла сказать, что достойно выполнила свой долг. Ее сыновья и дочери  были тверды в своих помыслах, привычны к лишениям, умели благодарить за малое и не искали себе веселой жизни. Она укротила их грязную животную природу и сделала  из них людей не только по названию,  но и по сути. Иногда в своих мыслях она ловила проблески гордыни, но так и не нашла в себе достаточно смирения, чтобы разделить триумф с мужем.  Джессая был достойным мужчиной, но в первую очередь принадлежал общине, а уже потом семье. 

Один виток воспоминаний накладывался на другой, дух Аннабел и правда напоминал нить,  которую наматывали на твердую сердцевину. Хаос обращался в порядок.

Мастер, нарисовавший ее портрет,  обладал таким же посредственным талантом к живописи,  как и к магии. Он не смог подобрать нужные краски, чтобы придать  глазам на картине холодный прозрачный цвет оригинала. При жизни Аннабел недоброжелатели  говорили, что в ее глазах застыло  стекло. После того как дух вселился в холст, оплошность была исправлена. Тоже самое произошло, теперь  когда ведьма укрепила свою суть и смогла оглядеться. Грязно серые глаза очистились почти до полной прозрачности.

Ее порадовало, что комната для собраний почти не изменилась с тех, пор как ее семья собиралась за большим круглым столом, чтобы поведать,  как прошел их день. Искушение боялось чужих глаз, поэтому она и ее муж наставляли детей: «Всегда присматривайте  друг за другом. Соблазны не знают покоя,  поэтому рядом должен  находится тот, кто сумеет вовремя предостеречь и удержать от плохого поступка».

В стене была большая полукруглая ниша, на полках  книги чередовались с колбами из непрозрачного стекла и  тяжелыми шкатулками. Одну стопку подпирал череп, который поставил туда ее праправнук. Не самое удачное дополнение к интерьеру на вкус Аннабел, а главное совершенно бесполезное. 

Число стульев всегда оставалось неизменным – тринадцать, но людей, которые собирались здесь по вечерам,  с каждым новым поколением становилось все меньше и меньше. Сегодня пришел лишь один. Он стоял, опираясь костяшками левой руки о край стола, и,  казалось,  ждал, что лужи воды, растекшейся по темному дереву, подарят ему откровение.

Был ли это тот самый мужчина, что бросил свой дом, укутав в чары, будто ненужную вещь, которую задвигают в дальний угол чердака.  Сколько времени прошло с тех пор? Впрочем,  точное количество лет не имело значения. Для призраков, этих бродяг без плоти, время не река, а высохшее русло. Как вода время тоже тянется к живым корням.

Аннабел присмотрелась внимательно, его голова была опушена, толком разглядеть лицо она не могла. И все таки у нее не осталось сомнений, да тот самый. Приблуда. Даже в его внешности, чужая кровь взяла верх над ее кровью. Она заметила это еще в те времена, когда он мальчишкой приходил сюда, чтобы нести свое наказание. Ночь за ночью он твердил одни и те же слова, сбиваясь и начиная снова. Ее дети тоже в свое время прошли через ночные бдения. Аннабел считала: и гвозди и правила, не вбиваются с одного удара.  Поэтому она никогда не скупилась на розги, но этого было мало, чтобы ребенок впустил наставление взрослых в сердце. И тогда его запирали на ночь в одиночестве, с убеждением,  что пока он будет снова и снова повторять нужные слова ничего плохого не случиться. 

Она никогда не задумывалась, за что именно наказывали этого мальчишку.  Впрочем,  детские провинности из века в век были одинаковы: отсутствие должного прилежания, лень, тяга к праздности, желание вечно подбирать что попало, необычные камешки, яркие перышки и бумажки. Тогда как главное в жизни не иметь ничего кроме самого необходимого.

Ведьма сильно сомневалась, что даже строгое воспитание сможет исправить изъяны приблуды. Аннабел избегала называть его по имени, потому что оно звучало так,  будто было частью какой-нибудь песни, уводившей людей с правильного пути. Кроме это его лицо отличалось достаточной привлекательностью, чтобы можно было напророчить ему путь по кривой дорожке. Многие достойные люди заблуждались, считая красоту даром, но Аннабел твердо знала красота –  зло, что пробуждает в женщинах легкомыслие и влечение к пороку, а мужчин делает тщеславными и слабовольными.

И хуже всего было то, что рядом с Приблудой не осталось никого, кто бы  напомнил ему о правильном пути и удержал бы от опрометчивых решений.  Сейчас ведьма как никогда сильно жалела, что у нее больше нет ни тела,  ни магии ни даже голоса.

Мужчина поднял голову, Аннабел не уловила в его взгляде вызова, который привычно высматривала во всех своих потомках. Приблуда смотрел на нее, как на обычный предмет обстановки.  Его равнодушие вызывало беспокойство. Магия убрала воду со стола, исчез и таз, так удачно задевший старый портрет. Колдун куда-то ушел, оставив свою «пра» молча негодовать. Этому занятию она предавалась с большим усердием, ярость позволяла держать на расстоянии страх. Кто знал, что взбредет в голову ее бедовому потомку. Он мог снова запечатать дом и уйти в этот раз уже навсегда.

Вся власть Аннабел теперь была не в магии, а в чужих умах и приблуда только что продемонстрировал, что ни в грош ни ставит ни ее саму ни ее тяжкий труд.

Но он вернулся уже без мантии, держа в руках книги,  бумагу и перья. Старинные фолианты в кожаных обложках магическим кругом расположились на столе, но круг скоро распался. Все его части затянуло в бурный водоворот, той деятельности, которую развил последний из рода. Книги появлялись, исчезали,  возвращались. Колдун горбился за столом, быстро листал страницы, делал выписки и тут же перечеркивал их, хмурился, бормотал что-то себе под нос. Потом в его руках появилась тонкая серебряная коробочка, из тех безделушек, на которые падки никчемные бездельники. Оттуда он вытащил что-то белое, незнакомое Аннабел.

Впрочем,  загадка разрешилась,  стоило в воздухе вспыхнуть огоньку пламени. В ее времена мужчины набивали трубки, теперь они взяли моду заворачивать табак в бумагу. Новый способ курения не пришелся ведьме  по душе, в нем было что-то легкомысленное, лихорадочное. Приблуда жадно втягивал в себя один бумажный цилиндрик за другим, а пепел стряхивал в медную подставку под чернильницу. Дым наполнял комнату, пытался впитаться в ее портрет.  Из глубины памяти всплыло смутное ощущение: ветер играет с волосами и они,  будто по собственной воле лезут в лицо, кончики щекочут кожу, попадают в рот…

В дверь проскользнула крупная многоножка и поставила на стол поднос с чайником и бутербродами. Колдун рассеяно кивнул и взял чашку, но к еде не притронулся.

Что он ищет? Что задумал? Аннабел не чувствовала в нем цельности, которую считала высшей добродетелью. Да и откуда ей взяться, если человек не может сказать себе, что его родители были честными и достойными людьми? При жизни она видела в детях рожденных вне брака некую обреченность, ведь им предстояло стоить жизнь на плохом фундаменте. А если в основании трещина, то ни крепость стен, ни толщина балок не имеют значения.   

Стопки книг напоминали волны, то поднимались, то опадали, подчиняясь странному ритму. Наконец на столе остался один старинный манускрипт, распахнутый,  будто дверь в никуда.

Раскрытая книга манила,  и дух принял приглашение. Ведьма покинула надежное пристанище, ни дымка ни туман, а легкое дрожание воздуха, которая замерло над пожелтевшими страницами. И тот момент, когда беспокойство сменилось страхом,  ударил по Аннабел как хлыст.

***
Призракам сна не дано. Персиваль жалел, что нет таких чар, которые могли бы превратить бессонницу в красивую женщину. В ее компании ночь бы пролетела как пуля, в одиночестве же  время застывало под стеклом. Бесполезная отслужившая свой век музейная редкость. Даже виски не могло его оживить заставить если не бежать, то хотя бы ползти вперед к рассвету.  И все равно Грейвсу хотелось опрокинуть стаканчик другой, но он понимал идея - дрянь. За не имением лучшего приходилось  смолить сигарету за сигаретой, прикуривая новую от предыдущей. Ни результата,  ни удовлетворения. Виски могло заставить его мысли оцепенеть, а в лучшие ночи голова становилась совершенно пустой и оставалась такой до рассвета, пока взгляд заворожено следил за всякими мелочами вроде теней на потолке или росчерков дождя на стекле.   

Две его вредные привычки никогда не встречались, как солнце и луна. Портсигар колдун постоянно носил с собой, но доставал только тогда,  когда нельзя было выпить. В горле першило от дыма. Глаза щипало.  Усталость и бессонница стали тем перцем, от которого они  покраснели постоянно слезились.  Грейвс  раздавил окурок об поставку чернильницы, а спустя пару минут опять потянулся за портсигаром, подароком одной из любовниц. Она белокожая, голубоглазая, светловолосая была эксцентричной особой, даже по меркам старой аристократии Нового Орлеана. Хотела, чтобы в ней видели лилию, но Грейвсу она казалась более простым и невинным цветком, вроде тех, что его глуповатая секретарша прикалывала к шляпке, радуясь наступлению весны. Как их там? Первоцветы…примулы… Хотя ту с кем спишь, язык не повернется назвать первоцветом. Лучше уж лилия. Лилия из Паркового квартала, которая при всей своей изнеженности, завернутой в нарочитую  инфантильность,  с машинкой для скручивания сигарет управлялась,  как дьявол. Этому,  насколько знал Персиваль,  дорогие гувернантки своих воспитанниц не учили. Но его подружка любила напускать туману, для нее жизнь была карнавалом, а таинственность маской. И Грейвс не стал допытываться, лишь отдал должное ее таланту, сказав, что и в этом деле ей нет равных. Она чуть приподнялась на локтях, обнажив мягкие полукружия грудей так,  что маленькие розовые соски все еще прижимались к смятым простыням.

- И сколько же сигарет тебе нужно для счастья, милый, - голос звучал сыто и удовлетворенно.

- Не меньше тысячи, -  шутя ответил Персиваль.

При расставании она вручила ему портсигар с тысячью самокруток, но только в Нью Йорке он в полной мере оценил, насколько хорош был ее подарок.  Ведь его ночь никогда не заканчивалась раньше, чем пачка сигарет.

- Чтобы каждый раз когда будешь курить, вспоминал обо мне, - с обычной игривостью напутствовала она, вместо прощания коснувшись губами коротких седых волос на правом виске.

И он вспоминал и даже представлял,  как его уже бывшая любовница,  одетая в любимую нежно розовую сорочку, а может и вовсе голая,  сидела за столом своей элегантной гостиной. Взгляд устремлен в страну снов.  Пальцы привычно засыпают Кентукки Берли в маленькую тускло поблескивающую медью машинку, закрывают, крутят валик, вставляют тонкую папиросную бумагу, язычок облизывает край.  Движения четкие размеренные, будто им задает ритм неслышная другим музыка. Между делом она отпивает мятного джулепа, вкус, которого никогда  не оставлял ее губ. Ее поцелуи щипали на языке, так же как и ее самокрутки.
Пусть Лилия из Паркового квартала не была самой добродетельной из женщин, но ту, которую один заклеймит шлюхой, другой назовет ангелом. А в мире,  где не все ангелы бесполы, безгрешны и праведны,  стоило задержаться.

Старуха Аннабел была другой, она не признавала утешений, тем более таких, которые нужны заблудшей душе. Сгусток злобы и неодобрения крутился по комнате, иногда замирая прямо у колдуна над плечом. Тем не менее уходить он не собирался. Присутствие Аннабел было слабой, но гарантией тому, что он не пойдет на поводу у эмоций, не даст волю слепой ярости. Персиваль устал быть сторожем самому себе.

Он не видел смысла скрывать свои планы, старуха не могла ему помешать, так почему бы не позволить призраку удовлетворить любопытство, заплатив за это покоем и уверенностью, что поделать у всякого знания  своя цена.

Самокрутка медленно тлела, столбик пепла на кончике все увеличивался,  пока под собственной тяжестью не упал на стол. Аннабел взъярилась, Персиваля обдало жалящим холодом. Он вздрогнул,  медленно затянулся, не почувствовав вкуса. И горло и язык будто ошкурили. Пожалуй,  он бы сейчас не ощутил особой разницы между ледяной перцовой настойкой и  приторно сладким сиропом. В добавок перед глазами все плыло. Ощущения притупились, но мысли все равно оставались четкими. Грейвс прекрасно сознавал,  чем для него может обернуться новая затея. Смерть его не пугала, а мысль, что вместе с ним придет конец  роду Грейвсов, Аннабел, Роббсу и этому дому не вызывала в душе никакого отклика. Зато долг перед мальчишкой-обскури ощущался живой и острой игрой, нервно шевелящейся под ребрами. 

По закону подлости история с Бэрбоуном попала по тому куску души, который не одеревенел под общей анестезией цинизма. Ему как и другим аврорам  попадались дела, которые рвали по живому, вцеплялись и не отпускали. Никто не имел страховки, никто не знал, когда судьбе в очередной раз вздумается напомнить служителю закона, что он всего  лишь человек и не властен даже над собственным разумом.

Такие дела были и бес и магловский ауто-мобиль:  они выскакивали из-за поворота всегда внезапно, сбивали на землю, ломали, а под конец порабощали. Одержимость проявлялась по разному: кто-то до самой смерти не оставлял попыток найти разгадку давнего преступления, кто-то ломал жизнь об коленку не в силах простить себе одной единственной ошибки. А кто-то терял веру…

Аннабел опять вертелась рядом, Грейвс мог бы загнать ее обратно в портрет. А мог бы дать ей голос и скоротать ночь за бесплодным спором, который быстро бы свелся к одному вопросу: «родятся ли от осинки апельсинки?»

Призрак сам вернулся в картину, но продолжал следить за ним. Персивалю всегда казалось, что ее рисовали с разукрашенной глиняной болванки, а не с человека, пусть и мертвого. Может в этом были виноваты заклинания, которые наложили на труп, чтобы придать осанке нужную прямоту, а узкому бледному  лицу подобающее выражение. У Аннабел была незапоминающаяся внешность, тусклые волосы, мелкие черты лица, блеклые почти незаметные брови и ресницы, и взгляд, который врезался в память, надежнее,  чем отталкивающее уродство или броская красота.

Персиваль прикурил новую сигарету, отбросив мысль, что он похож на голема, который продолжает лить воду, хотя у него больше не осталось пустых кувшинов.

Аннабел всегда  считала его чужаком, но теперь Грейвс мог доказать ей обратное. Он был таким же как все те люди, чьи имена украшали ветви родового дерева, все еще спрятанного под пеленой серых чар, как и портрет Джессаи, который сторожил его с правой стороны.

Персиваль жил убеждениями, но понял это,  только растеряв последние. В этом они со старухой были похожи, но не близки. Где уж моралистке и ублюдку найти общий язык?  С каким то мрачным предвкушением он представил, как в ответ на ее упреки говорит:

- Не берись меня судить, ты ведь не помнишь, каково это испытывать полную беспомощность и отчаяние.

С беспомощностью он столкнулся сегодня днем, когда не смог разбудить мальчишку, когда в ответ на магию обскури рассыпался темным пеком, спустя секунду Бэрбоун вернулся обратно физически, но его разум все еще блуждал где-то. Тогда Грейвс попробовал другие чары, простые и надежные. Вода,  магия и серебряный сосуд. Он позвал мальчишку по имени, поверхность воды задрожала под его ладонью, повторил настойчивее «Криденс», в ответ фонтан брызг взметнулся до самого потолка. Следом полетел и таз, но уже в направлении стены. Персивалю тоже нужно было куда деть свое раздражение.

Какая то его часть говорила, что лучше оставить все как есть и подождать. Обскури или тихо умрет (безболезненная смерть – избавление и для мальчишки и для всего остального мира)  или тьма, оберегающая своего хозяина от опасностей,  вытащит его из забытья. Но останется ли в том, кто вернется хоть что-то человеческое?

Поэтому Грейвс выбрал другой путь. Идти в никуда за мальчишкой  было опасно, но в тоже время правильно. Ведь Криденсу Бэрбоуну еще было что терять, а ему Грейвсу уже нет. Колдун смотрел на свою жизнь, как на пустую одинокую ночь.  Ему еще сильно повезет, если она закончится раньше,  чем самокрутки Лилии из Паркового квартала.

+1

4

«Мама» перекинула через плечо тугую тёмную косу, провела ладонью по вплетённой ленте, в отражении улыбнулась, а Криденс осознал, что не помнит имени этой женщины, не помнит, чем она занимается в жизни, чему она учила его все прошедшие годы, какие колыбельные пела, о чём рассказывала сказки. Ему были незнакомы её руки, смахнувшие с плеч невидимые пылинки. Её взгляд не пробуждал никаких тёплых чувств. Незнакомка ему не чужая, но он, будто бы, прожил что-то другое рядом с кем-то другим. Не мог найти колдунье определение, как вглядывающийся в туман человек видит лишь размытый силуэт без чётких очертаний.

«Болезнь была сильной», — тут же находилось объяснение. Да, всё так. Жар путает мысли, глумит голову, приносит с собой странные сны. После изнурительного недомогания иногда кажется, что умер и родился заново. Тело будто не своё, разум ещё не проснулся, но уже нужно вставать и… что? Идти, вроде бы, на улицу, куда-то через толпу, жмурясь от падающих на нос снежинок, съёжившись от холода, мимо перекрёстков и мальчишек с газетами, прихватив с собой какие-то бумаги… но что за глупости? Разве нужно что-то, кроме гребня и ленты в волосах «мамы»? Разве над головой нет крыши, а стены не сохраняют тепло?

— Пойдём же, — позвала колдунья, направившись из комнаты прочь. — Я уже спускаюсь! — прикрикнула она. — Быстро угомонитесь! Перестаньте баловаться, а иначе останетесь без сладкого!

Криденс послушался, как послушались и притихли внизу некие дети. Пошёл, ему больше ничего не оставалось. Гребень оставил у зеркала, не припомнив, где его настоящее место. Уже у порога остановился, чтобы закрыть верхнюю пуговицу на рубашке. Почему-то открытой она казалось юноше чем-то неприличным, постыдным, неуместным.

Возникшая тишина ему не понравилась. Так таились и затихали крысы, когда к лестнице в подвал подходил кто-то. Никаких детей юноша не видел и не знал, были ли они вовсе. Погром в обеденном зале могли учинить пришельцы из подпола, явившиеся стаей, чтобы принести божественную кару ведьме и её выводку.

«Нет, — прикусил губу Бэрбоун, перешагивая порожек, — ничего плохого в колдовстве, нет греха в колдовстве, Богу незачем гневаться на нас».

Потолок высокий, двери на своих местах, пол деревянный, люстра простая на длинной ножке. Скрипит третья половица. В дальнем углу — обычная паутина, которая сплетается опять и опять, сколько не сметай. Это был тот приют, но не тот. Словно одеяло, разрезанное на лоскуты и сшитое заново, он был сложен из тех же кирпичей, тех стёкол и дощечек, но в каком-то ином порядке. Столик, на котором лежала неприкасаемая Библия, совсем новенький, а на нём — цветочный горшок. Занавески на окнах слишком длинные. Дверные ручки натёрты и блестят, на месте даже та, которая целых десять лет назад сломалась. Внизу — по-прежнему тишина затаившейся крысиной стаи.

«Не доверяй ушам, — сказал себе Криденс, вспоминая о болезни, — не доверяй глазам».

И тут кто-то окликнул его по имени. Вздрогнув, парень застыл на месте, боясь вздохнуть. Разом позабыл, чему себя учил. Кто-то стоял сзади. Кто-то дышал в шею. Кто-то был в дюйме от его спины. Это, быть может, отец? Или сосед? Или просто прохожий, невесть как очутившийся на втором этаже чужого дома?

— Криденс? — повторилось имя, но уже голосом «мамы».

Цепенящее ощущение пропало, пропустившее удар сердце гулко бухнуло в груди. Никого нет. В коридоре лишь двое. Даже если оборачиваться до сих пор страшно — лишь двое.

— Привидение увидел? — поинтересовалась ушедшая вперёд женщина. Остановилась у окна, оглянулась. Позади неё за стеклом было не видно улицу. То ли после болезни Криденса подводили ещё и глаза, то ли окно было слишком грязным.

— Показалось, — ответил Бэрбоун и поспешил её догнать.

Знакомым путём «мать» и «сын» спустились в обеденный зал. Крысы не зашевелились на полу сплошным шерстистым ковром, не завозились, царапая доски крошечными когтями, не кинулись к их ногам, сверкая глазами. Шумели не они.

В приюте вечно было полным полно детей. Сироты толкались в очереди за едой, прыгали по начертанным мелом клеткам, норовили подстрелить друг друга из рогатки, тайком швырялись скомканными листовками, пока проповедница не видела. Забегающие в приют беспризорники были детьми, не угодными Богу. Их родители либо умерли или болели, либо были пьяницами или бездельниками, либо бросили их. Непослушание становилось для детей улиц единственным способом выжить. Они не внимали библейским мудростям. Кидались камнями в собак; кричали обидные слова вслед старикам и калекам; клянчили деньги у богачей на одежду и книжки, а тратили всё на сладости и ненужные побрякушки; воровали, обманывали сердобольных тётушек, ябедничали друг на друга… В них, совсем маленьких, грехов было столько, сколько не найдётся в некоторых взрослых. Но в приюте их всё равно принимали, им давали еду, и…

Что за приют? Какое-то место, заполненное тенями и голосами на один лад. Похожее, но другое. Криденс проходил мимо до болезни? Возможно, там и подхватил лихорадку, которая чуть не свела его в могилу? Или приснилось?..

В столовой настоящего дома всё было иначе. Стоило «маме» войти в комнату, как ребятня расселась по местам. Все они были похожи — угольки-глаза необычного даже для портового Нью-Йорка разреза, резковатые черты, тёмно-каштановые волосы, светлая кожа, аккуратные костюмчики и платьица сходного кроя. Их можно было принять за приютских, но «братья» и «сёстры» жили в семье. В его семье. И Криденс не сумел узнать никого из них.

— Посмотрите, что вы тут устроили! — пожурила детей «мама», осматривая беспорядок. Цветочные горшки были разбиты, пустые стулья валялись в разных углах комнаты, посуда — вся разбилась. — Ну-ка, приберите!

И дети взмахнули невесть откуда появившимися в их руках палочками, которые точно были волшебными, иначе кавардак не вернулся бы к порядку. Бэрбоун не заметил, как это произошло. Он не мог отвести взгляда от «братьев» и «сестёр», а те глядели прямо на него, как посаженные девочкой для чаепития куклы.

— Криденс, садись. Ты не взял палочку?

«Мама» склонила голову, пододвигая к «сыну» пустую, но целую тарелку. Никакой палочки при юноше по понятным причинам не было и быть не могло, а руки сами полезли в карманы. Ничего не нашли, на стол вернулись пустыми.

— Н… нет.

— В следующий раз будь внимательнее, — улыбнулась ведьма. В словах её, тем не менее, звучал укор. Криденс поёрзал на стуле. В обеденном зале под пристальными немигающими взглядами четверых незнакомых детей и одной незнакомой женщины ему не было уютно. — Довольно неприятностей для этого утра. Давайте завтракать.

Теперь палочка возникла в руке «мамы». Одно движение — и еда появилась из воздуха. Над столом в самом центре появились поджаренные до золотистой корочки блинчики, ещё горячие. Словно перетасованные ловкими руками шулера карты, они разлетелись по тарелкам. В кружках образовался чай. Семья не стала возносить молитвы и благодарить Господа за хлеб насущный. Ведьмам и колдунам полагалось говорить с Сатаной, а он точно слышал всё без слов.

Бэрбоун чувствовал себя нездоровым, поднимая необычайно тяжёлую вилку и ковыряясь в еде. Он не помнил, чтобы за этим столом перед ним раньше происходило столько чудес, но ничуть не был удивлён. Это тоже из-за болезни? До неё он умел колдовать и видел магию каждый день? До неё он знал имя «мамы», двух «сестёр» и двоих «братьев»? Если так, то память вернётся. Силы восстановятся, а с ними и ясность рассудка. Хворь ведь уже практически побеждена. Всего и нужно — подождать, не расстраивая окружающих сомнениями.

С тарелок детей и «мамы» пропала еда, они остались чистыми, а Криденс так и не притронулся к своей порции, ни разу не отпил чая. Блинчики должны были ароматно пахнуть и пробуждать аппетит, но юноша ничего не мог унюхать, словно перед ним лежали разрезанные на квадраты листки бумаги. Издалека показавшись золотистыми, цветом они на самом деле были серыми, как что-то испорченное. Такое бывало и раньше, вроде бы. Наверное, колдунья приносила «сыну» блинчики на завтрак, пока он болел, пока корчился в агонии и не мог различить ни вкуса, ни запаха, пока кусок не лез в горло.

— Генри, вытри рот, ты испачкался, как хрюшка. Частити, дай ему салфетку, будь добра, — распоряжалась «мама». Имена должны были отозваться в голове, в душе или на сердце, но ничего не произошло. Бэрбоун даже не сумел понять, кому именно из «братьев» и «сестёр» они принадлежали. Отвлёкся, не углядел. Рассеянность переходила допустимые границы. Нужно было уйти из-за стола. Подняться наверх, закрыться в комнате, посидеть одному, подумать или даже поспать. Отдохнуть. Не позволить болезни опять взять верх над собой. Во второй раз он может уже и не выздороветь.

«Спасибо за еду», — хотел сказать Криденс, но с языка сорвалось совсем другое:

— А… где отец?

С ответом ведьма не медлила. Не удивилась, не огорчилась.

— Мы его прогнали. Совсем не помнишь? Боже, милый, ты меня пугаешь. У тебя снова жар? Пригласить доктора? — ладонь «мамы» легла юноше на лоб, задержалась, но Криденс отрицательно покачал головой. Чем провинился отец, когда в последний раз переступил порог приюта-не-приюта, были ли его глаза черны, как уголь — он не помнил. Ведьма попыталась сменить тему, говорить о куда-то запропавшем муже ей не хотелось. Оставались и другие вопросы.

— Откуда этот шрам? — спрашивал Криденс снова с большей настойчивостью, отстранившись от руки колдуньи. Ощупывал кожу на шее, запустив пальцы под жёсткий воротник рубашки, гладил рубец. Хотел добиться какой-то правды, но не знал, в чём она может заключаться.

— Ты был болен. Я ведь говорила.

Пойманной в силки пичугой в груди забилось что-то неясное. Бэрбоун раскрыл рот, чтобы поинтересоваться, какие болезни оставляют подобные шрамы, но так ничего и не сказал. Одёрнул себя, подобрался. Всему должна быть мера. Эти люди ведь его семья. Они не злятся из-за того, что он не помнит их. Не прогоняют. Дают сидеть за общим столом и задавать дурацкие вопросы. Нельзя заставлять их возиться с до сих пор бредящим вчерашним лихорадочным.

— Верно, — сказал Бэрбоун, — простите.

Его последние слова немного разрядили обстановку. Дети взялись за кружки и одновременно отпили чай, переглянулись, хохотнули. Палочки лежали на столе перед ними, устремлённые остриями к Криденсу. Одинаковые, деревянные, грубо обструганные. Чтобы не смотреть на них, парень уставился на блинчики, всё ещё лежащие на тарелке. Подцепил один вилкой, сунул в рот, прожевал. Так и не понял, была ли это бумага или кусок зажаренного теста.

Юноша слабо улыбнулся. Поверх детских голов воззрился на окно, где за стеклом должен был жить Нью-Йорк. В паутине копошился паук, зачем-то с истовым старанием заворачивал воздух в пустой кокон. За тонкими нитями движения не было, словно некий чудаковатый художник нарисовал удивительно реалистичную картину на окне. Оставался лишь один последний вопрос — могла ли картина давать свет, как солнце?

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-02 23:33:31)

+1

5

Роббс с беспокойством поглядывал на хозяина.  Грейвс  заставил себя съесть еще одну ложку и посмотрел на остаток. Больше половины миски. Суп был хороший, но лечебное зелье превратило желудок в плотный шар из цемента. Рядом стояло второе блюдо:  белые ломтики вареной картошки перемешенные с зелеными стручками фасоли и оранжевыми кружками морковки. Это тоже нужно было впихнуть в себя. Один вид еды поднимал в душе мутную взвесь злобы и отвращения, будто перед ним был враг, которого не убьешь при помощи магии красиво и чисто, а только собственными руками, замаравшись в чужой крови. 

- Заварить вам чаю, господин, - последнее слово  скользнуло в его сознание, как ледышка за шиворот.  Грейвс знал, что слуга не держит на него обиды. Но колдун оставил свой дом на двадцать лет.  Уходил он глупым самонадеянным юнцом, вернулся разочаровавшимся потерянным стариком. Незнакомцем,  с которым при всем желании Роббс не мог вести себя легко и непринужденно как с тем прежним Персивалем.

- Нет, спасибо, я сам.

Грейвс сгорбился и поставил локоть на стол, но тут же убрал то, что он ужинал на кухне, не давало ему повода распускаться. Еще три ложки супа, перерыв,  еде требовалось время, чтобы найти место  в желудке, она была как нищенка, что заговаривала зубы хозяину ночлежки. И чем чаще она стучалась в дверь, тем больше становилась вероятность, что в этот раз ее пинком спустят с крыльца.  Персиваль проглотил еще одну ложку. Он собирался доесть все.  Ужин грозил затянуться,  перерывы становились все дольше. Но колдун знал, что если сейчас встанет из-за стола, потом мысль об оставленной на тарелке еде не даст ему покоя. Правила вколоченные в детстве были не какой-то там занозой, которую можно выковырять найдись в доме острая иголка, они скорее походили на грязь или угольную пыль, что намертво въелась в кожу.

- Может в следующий раз мне приготовить что-нибудь другое. Лепешки? Ты раньше их очень любил…Простите господин,  вы любили… - многоножка запутался в словах и  растерянно умолк.

Персиваль мог бы приказать ему отбросить условности,  мог бы попросить, ни  в том ни в другом случае он  бы не получил отказа.  Но смолчал, потому что правила приличий всегда выручали тогда, когда нужно было натянуть маску порядка на морду хаоса. А забери он у слуги старые церемонии и тот останется один на один со своей неуверенностью.

- Не волнуйся, еда вкусная,  -  убедительности в голосе хватило, чтобы успокоить многоножку. И хорошо. Ведь Роббс был  не виноват в том, что любая пища песком застревала у него  горле. – Я  просто задумался о своем.

- Хорошо, господин. Не буду вам мешать.

Умный слуга всегда найдет себе дело. Многоножка скрылся за дверью кладовки, оставив Персиваля одного. 

Кухня была большая,   и в ней хватило и для очага полукругом,  выступающего из стены и для тяжелой железной плиты. По стенам висела медная утварь, в шкафу блестели чистотой чашки,  кувшины и тарелки.  На фоне темного дерева они казались белыми, но если присмотреться чуть желтоватый оттенок выдавал их возраст. Грейвс ел с посуды,  которая была раза как минимум в два старше его самого.  Ее били, склеивали при помощи магии, скребли чистящими порошками, так что от всех узоров, если они и были, не осталось даже воспоминания. Он сидел на стуле и ел за столом, которые были старше революции.  Потолок над его головой и стены вокруг белили столько раз, что счет наверно уже перевалил за тысячу, а камень пола давно стерся в тех местах, где постоянно толклись люди: у очага, у стола, у шкафа…

Ничего странного, что перебравшись в Нью Йорк Персиваль обставил свое жилище только новыми вещами. Некоторые из них так и оставались не использованными, колдун не отличался домовитостью.

Под потолком экзотичной диковинкой парил крокодил.  Чучело купил прадед, который слыл большим оригиналом. Мастер подошел к  своему делу с душой и, казалось, что крокодил застыл, плывя по воздуху. Лет в шесть Грейвс освоил чары левитации и сумел подобраться к загадочной рептилии поближе, сдунув с нее слой пыли, плотный как вторая кожа. В приоткрытой пасти обнаружился тайник. Сокровища (сверток лежалого табака и вырезка из журнала с девицей в корсете) не представляли для мальчишки большой ценности. Но само прикосновение к вещам, которые были кем-то спрятаны, будоражило. Он так и не смог дознаться,  кому принадлежали те вещи, что не помешало ему разглядеть в хозяине тайника родственную душу. Ведь Персиваль тоже хотел обладать чем-то личным, а не только самым необходимым. И крокодил снова оказался при деле…

Увлекшись воспоминаниями, колдун растянул перерыв между ложками и теперь пришлось заново собирать силу воли, чтобы доесть остаток.  Наконец он отодвинул миску в сторону и принялся за второе блюдо.  Тарелка пустела очень медленно, колдун тщательно жевал, из-за лекарства не чувствуя вкуса еды. А горечь дыма перебивала ее запах. Колдун принес ее снаружи. Сегодня он сжег кучу дров, опустошив поленницу.

Дорогую городскую одежду Грейвс сменил на другую, более простую и лучше подходящую для физической работы. Она пролежала в сундуке двадцать лет, но все еще была ему в пору. Избавляться от запаха  не имело смысла, его ждала ночь работы в лаборатории: рассыпать пепел по чашкам, смешать, добавить нужные порошки и эликсиры, растворить, выпарить, снова смешать, остудить тяжелые черные гранулы. Они были нужны колдуну для ритуальных костров, пламя которых должно полыхать как  на земле так и под землей.

Роббс как-то сказал, что из дыма приходят перемены из него же ткутся переходы. Именно это и собирался сделать Грейвс, создать из дыма дверь и горьким запахом пепла призвать проводника. Теперь для сомнений не оставалось времени,  он постоянно был занят. Расчищал магический круг от снега, чертил магические знаки, таскал дрова для костра, просеивал пепел, заклинал и развеивал собственные чары по ветру… Усталость давила тяжелым свинцовым панцирем, но это было даже хорошо. Прошлой ночью он проспал несколько часов и хотя на утро чувствовал себя так, будто тело, умудрилось сходить в самоволку и надраться в баре, это была одна из самых спокойных ночей за последний месяц.

Грейвс наконец покончил с едой и замер,  как человек, потревоживший сон злобной собаки. Вывернет или не вывернет? Желудок смилостивился, тошнота отступила. Колдун  посидел еще минуту, потом встал и тихо подошел к очагу. Чайник был полон, оставалось лишь развести под ним огонь. В отличии от ужина чаепитие не заняло у Персиваля много времени. Он мог давиться холодной картошкой, но немного остывший чай считал чуть ли не ядом. К тому же ему не терпелось вернуться к работе.
Перед распахнутой дверью комнаты для собраний Грейвс замедлил шаг, остановился. Позавчера он сдернул остатки серой пелены, чары требовались ему, чтобы изолировать комнату обскури от течения времени и выторговать отсрочку в девять дней. Теперь  со своего места колдун прекрасно видел картину, охраняемую двумя мрачными портретами. На золотом фоне, который символизировал новый рассвет, ветвилось черное дерево, вместо листьев на нем росли  имена. Десятки имен и одно выжженное пятно. Джоссая, Джек, Джон, Джил, Джен, Джаспер, Джулиан, Джезабель, Джозеф…  Из общего ряда выбивались только Аннабель и Персиваль. Первая и последний. В этом тоже было нечто символическое. И даже правильное. Грейвс улыбнулся основательнице. Ее осуждающий взгляд, будто пытался втянуть его в молчаливый диалог.  Ведьма  сильно настрадалась за время своего вынужденного одиночества.

Персиваль не желал себе такой судьбы, смерть была намного честнее.  И совсем не внушала страха, даже теперь, когда она вышла из тени и встала перед ним, как громила бандит,  перекрывший единственный выход из узкого проулка. Этой встречи было не избежать, стены сомкнулись не улизнуть, не найти укрытия, путь назад отрезан. Но колдун ни о чем не жалел, потому что в одну из бессонных ночей понял, что уже давно держит для смерти дверь открытой.

+1

6

Незаметно настало утро. Упав в темноту на короткое мгновение, Криденс проснулся в хорошо знакомой комнате, но под ним был не старый свалявшийся ватный тюфяк, а мягкий матрас с упругими стальными пружинами. Как будто не ложился, но сквозь мутное оконное стекло вместо подступающей темноты пробивались лучи солнца – не то настоящего, не то нарисованного колдуном-художником, оживившим магией краски на натянутом в раме холсте.

У кровати стояли дети.

- Доброе утро! – хором воскликнули они, и Криденс вздрогнул, невольно отпрянул, удивлённый и немного испуганный единством их голосов. Мальчики и девочки захихикали. Поведение старшего их забавляло.

- Мама ушла на работу, - сказал «брат».

- Ты снова всё проспал, но я причесала маму, - добавила «сестра».

- И когда она вернётся? – Криденс сел, прижимая к груди одеяло. На нём была пижама, но под прямыми немигающими взглядами вторгнувшихся в спальню без спроса детей он чувствовал себя голым. Одежда была совсем рядом, сложенная в стопку на стуле. Точно там, где её оставили. Всего и надо – руку протянуть и попросить ребятню выйти. Можно ли? Вот так взять и выпроводить родных людей? Они ведь не хотели ничего дурного. Зашли поприветствовать его, пожелать хорошего дня и предупредить, что «мамы» нет дома. Не ради насмешки, а из простого беспокойства. Не чтобы укорить, а ради его же блага. Ради их общего блага. И почему от мыслей об этом не легче, почему холод кусает за пальцы, минуя стены и стёкла, минуя тёплое одеяло и прогретый воздух?..

- Вечером, - отвечали оба «брата». Выходит, «мама» оставила Криденса за старшего. Теперь ему нужно приглядеть за сорванцами и не позволить им перевернуть вверх дном приют… нет же, дом. – Всегда вечером.

- Хорошо… я… я оденусь и спущусь.

Дети не шелохнулись, глядели непонимающе, пока выдержка не изменила Бэрбоуну. Он качнул головой в сторону двери. «Братья» и «сёстры» со второго раза поняли, вышли один за другим, не толкаясь в проёме. Стало просторнее, стены комнаты словно раздвинулись, одновременно оставшись на своих местах.

Юноша воспользовался одиночеством и переоделся. Вновь осмотрел вещи, погладил приятную на ощупь ткань ладонями. Это была его одежда, но он такой не помнил. Одновременно казалось, что рукам знакомо это ощущение.

Нужно было поторапливаться, чтобы не оставлять малышню надолго без присмотра, но ноги не несли прочь из комнаты. Парень обошёл спальню по периметру, стараясь унять необъяснимое беспокойство. «Вот же, - говорил себе он, - это моё место, то самое». Остановился у окна, за которым застыл в вечном мгновении Нью-Йорк. Покосился на дверь. Опять не вышел.

Криденс наклонился к стеклу, коснулся лбом прохлады, втянул носом спёртый воздух. Накануне «мама» много раз повторила, что он здоров, но юноша чувствовал себя разбитым, слабым, неуверенным в следующем шаге и следующем миге. Его голову выскоблили тщательно и набили ватой. Для мыслей места не осталось. Прошлый день забылся – чернильные пятна воспоминаний впитала промокательная бумага, оставив лист практически чистым. Пришлось изрядно поднапрячь память, но на ум пришёл только завтрак, да не весь, а какие-то фрагменты. Собравшаяся из осколков тарелка. Палочки в детских руках. Холод в словах «мамы». Что ели? Чем запивали? О чём разговаривали за столом? Как зовут детей? Чем занимается «мама», какова её работа? И паук. Был паук. Пустой кокон, вмещающий воздух. Сеть тонких нитей.

Внизу что-то громыхнуло. Знакомо, но ново. Испугавшись, что кто-то из «братьев» и «сестёр» поранится, Бэрбоун был вынужден чуть не бегом направиться в обеденный зал. Его перестали волновать имена детей, важным стало лишь то, чтобы они остались целы.

К счастью, ничего плохого не успело произойти. Ребятня затихла и без команды расселась на стульях, совсем как при «маме». Старшего они не боялись, но почему-то слушались.

- Вам нужно позавтракать, - на часах половина десятого, самое время, - сидите здесь, а я… схожу на кухню и… что-нибудь придумаю.

Слова юноши вновь рассмешили детей, но они не вскочили со своих мест и не начали безобразничать. Бэрбоун счёл, что их можно оставить на пару минут. Всё думал, чем их следует кормить. Похлёбкой? Булочками? Кашей? Пошёл искать еду без понятия о том, что именно ищет. Дорогу на кухню нашёл, не заблудился, но на плите оказалась одна лишь пустая кастрюля.

Не покидало ощущение, что Криденса поместили на чьё-то чужое место. Оно было лучше того, что юноша занимал прежде, но от этого не переставало быть чужим. Детям… сколько уже? Десять? Семь? Всё это время они прожили с Бэрбоуном под одной крышей. Ему полагалось знать, что подать им на завтрак, где это взять. Он не знал, только догадывался. Еда должна быть на полках. В холодильном шкафу или…

«Я ведь волшебник, - подсказал внутренний голос, - я могу придумать пищу, и она появится».

Всё так. Найти бы ещё палочку, вспомнить бы, как колдовать. Нужны ведь какие-то особые слова, а может – имена демонов, к которым следует воззвать… нет, ведь не было никаких приспешников Сатаны, не было подписанных кровью договоров, происходило иначе, но как? Можно сослаться на болезнь и попросить помощи у родни. Посмеются – и пусть. В конечном итоге всё равно объяснят и покажут. Это лучше, чем потратить час на то, чтобы открыть тысячи маленьких дверец всех кухонных шкафов, ведь их так много, настолько много, что без магии они бы не поместились в помещении.

Вернувшись в столовую, Криденс увидел перед детьми пустые тарелки.

- Мы позавтракали, - объявили они в один голос. Рядом со столовыми приборами у каждого лежала волшебная палочка. Сами управились, да как быстро…

- Вам ведь нельзя колдовать без взрослых, - нахмурился юноша, стараясь выглядеть строгим. «Мама» ругала шалунов за самоуправство. Они избалуются, с ними станет никак не сладить, если поймут, что старший не видит в магии ничего предосудительного.

- Ничего плохого не случилось, - «сестра» поёрзала на стуле, улыбаясь во весь рот.

- Мы будем играть в прятки! – объявил «брат» прежде, чем Криденс сказал своё «в другой раз может и случиться!».

Дети решили затеять игру, а Бэрбоун предпочёл бы сесть вместе с ними в круг и просто сидеть, пока «мама» не вернётся домой. Завтракать ему не хотелось, играть – тем более. Что, если они начнут безобразничать? Как остановить четырёх маленьких неуправляемых ведьм и колдунов? Разве ему, Криденсу, под силу нечто подобное?

«Я волшебник, - опять напомнил себе он, - магия поможет… сделает так, что всё снова станет хорошо».

Точно. Он сумеет одним взмахом вернуть целостность мебели и посуде, он заново отстроит разрушенные стены, если понадобится. У него ведь где-то есть собственная палочка. «Мама» говорила об этом, напутствуя взять её за стол в следующий раз.

«И почему всё так быстро вылетает из головы? Уж не болезнь ли возвращается?», - подумал парень, а детвора не ждала, пока он соберётся с мыслями.

- Мы спрячемся, тебе придётся искать. Да-да, ты водишь! – закивала «сестра», объясняя нехитрые правила.

Не успел Бэрбоун глазом моргнуть, как ребятня, заливаясь смехом, разбежалась по комнатам. Топота ног в одинаковых ботиночках он не услышал, но не сквозь землю же они провалились. «Волшебники умеют исчезать», - всплыло в памяти случайное знание, но как и когда оно было получено понять не удалось.

Оставшись в одиночестве, парень вздохнул. Поймал себя на мысли о том, что ему не хочется идти кого-то искать. Ему и раньше не нравились шумные ребяческие игры, ещё меньше нравились тёмные шкафы, где приходилось прятаться. «В этот раз будет иначе», - сказал он себе. Больше нет болезни, которая свалит его с ног через четверть часа или испугает детей до того, что они на следующем кругу не станут искать его, так и бросят сидеть в шкафу, пока не придёт «мама».

«Братья» и «сёстры» спрятались умело. Вскоре юноша потерял счёт проверенным комнатам и открытым дверям. Его дом оказался гораздо больше привидевшегося в лихорадке приюта, с которым Криденс опять и опять путал родные стены. Были в нём длинные коридоры, крошечные кладовые, просторные спальни, как минимум три библиотеки, удивительные залы, заставленные явно волшебными странными вещами, на которые было некогда глазеть. По странному стечению обстоятельств, во всём доме он не нашёл ни одной детской комнаты, где стояли бы маленькие кроватки, лежали бы игрушки или одежда «братьев» и «сестёр».

И вот Бэрбоун вернулся на первый этаж, туда, откуда начал поиски. Остановился у подвальной двери, повернул голову в сторону скрытой за окрашенным в белое деревянным полотном лестницы. Детворы нигде нет. Могли ли они спрятаться в подвале? А если и нет, шуршат ли внизу крысы? Похоже ли подземелье на то, приютское? Он подошёл ближе, прижался к двери ухом, затаил дыхание. Прислушался. Хотя бы один шорох. Хотя бы единственный тоненький писк самого задохлого крысёнка. Хотя бы короткий стук острого когтя по устланному досками полу.

- Я иду искать.

Криденс отпрянул от двери, словно она вспыхнула огнём. Что бы ни было по другую сторону, что бы ни говорило с ним –  затаилось, утихло, спряталось за той же тишиной, которой слышались отсутствующие крысы.

- С тобой скучно играть, - послышалось сзади.

Оцепенение не спало. Нижняя губа дёрнулась, взгляд намертво прилип к выбеленной двери. Что это было? Кто это был? Послышалось? Привиделось? Так шепчет в ушах и внутри головы вкрадчивый голос лихорадки? Началось? Началось снова?

- Ничего, ты научишься, - сказала «сестра».

- Ты уже выздоровел, дальше всё будет хорошо, - подтвердил «брат».

Все четверо взяли Криденса за руки и, не спрашивая его желания, повели в обеденный зал. Там девочка, которая казалась старше, подала юноше книгу. Это мог быть неплохой способ отвлечься и перестать думать о подвальной двери, но… Бэрбоун было стал отнекиваться, ему было неловко, даже стыдно, ведь он никогда не умел хорошо читать, запинался через слог и не знал многих слов.

- Дальше всё будет хорошо, - повторили мальчики и девочки, на этот раз все хором.

И верно – буквы на страницах книги не перепутались перед глазами, оказались знакомы и понятны. Не всегда требовалось смотреть на них, чтобы продолжать историю. Это была сказка о сиротах, ведьме и пряничном домике. Злые и ленивые родители выгнали из дома Гензеля и Гретель, но смекалистые дети не погибли в лесу. Помогая друг дружке, они сумели найти хижину ведьмы глубоко в чаще. Колдунья приняла детей, как родных, научила их творить чудеса, говорить с животными и разбираться в травах. Но родители Гензеля и Гретель узнали о том, что их отпрыски выжили. Им не давала покоя мысль о том, что теперь мальчик и девочка живут лучше, чем бросившие их мама и папа, у которых после избавления от малышей не появилось ни денег, ни нового дома. Из зависти они подговорили селян расправиться с ведьмой и её учениками. Те вооружились вилами и факелами, но колдунья больше была не одна. Гензель и Гретель помогли ей поквитаться с пришельцами раз и навсегда.

- И жили они долго и счастливо! – окончание сказки «братья» и «сёстры» встретили аплодисментами. Им очень понравилось. Бэрбоун не мог сказать того же – от озвученной истории сделалось не по себе, как бывает, когда спросонья поутру пытаешься сунуть ногу в правый ботинок, но постоянно находишь левый. Да ещё и подвал не к месту вспомнился…

В этот момент хлопнула главная дверь. Дети вскочили со стульчиков и кинулись туда, где зазвонил потревоженный колокольчик. Должно быть, это вернулась «мама». За окном, меж рамами которого неустанно трудился над пустым коконом паук, вместо солнца оказалась темнота. Необычно низкий звук приглушало расстояние. Криденс закрыл книгу и взглянул на обложку. Так и не понял, прочёл он историю или всегда знал наизусть.

Отредактировано Credence Barebone (2017-10-09 15:18:38)

+1

7

Снег прекратился только поздним вечером. К тому времени блестевшие в лунном свете сугробы напоминали застывшие в мраморе штормовые  волны. Темное пятно голой земли резко выделялась на фоне зимнего пейзажа. Слишком правильные очертания мешали ему стать частью общей картины,  превратится в спасительный остров посреди моря белизны.  Казалось, ровный четкий круг затаил на весь мир лютую злобу,  но до поры до времени держал ее за невидимыми стенами.

Хлопок аппарации разорвал настороженную тишину. Колдун возник у самой границы черного и белого. Ботинки провалились в рыхлый снег.  По привычке он бросил взгляд по сторонам, хотя знал: здесь в этом украденном у мира кусочке реальности нет никого, кто попробует его остановить. Полупустая сумка упала на снег.  Грейвс достал из кармана портсигар. Это было и его привычкой и суеверием и данью мертвецам. Одна сигарета – на удачу, чтобы изгнать из горла ком страха, а  дрожь из рук. Язычок магического пламени осветил спокойное сосредоточенное лицо. Персиваль глубоко  затянулся и резко выдохнул, едва заметный ветерок отнес дым в сторону. Дыхание спящей магии щекотало затылок, побуждало обернуться, проверить не стоит ли за спиной ночное чудовище. Бесплотный выродок старых скрипучих шкафов и темноты под кроватью.

Грейвс не поддался. Он смотрел на белые холмы,  прищурив глаза.  Бледный лунный свет цеплялся за кристаллики снега и они блестели как чертов патронус, принявший форму гигантского одеяла, которое защищало весь мир. Колдун курил не торопясь, чем больше опасных вылазок и рисковых операций оставалось позади, тем сильнее хотелось потянуть время. Надежда и правда умирала последней. Глупая надежда на чудо, на вмешательство всемогущей силы той, что, наконец,  скажет  «Хватит!»  Остановит проклятое безумие.  Сделает так, чтобы больше не  нужно было идти на смерть,  терять друзей, убивать…

Окурок полетел в снег. Разноголосица мыслей умолкла, сдавшись на милость плотной зимней тишине. Колдун снял мантию, потом рубашку. Аккуратно положил их поверх сумки, холод тем временем жесткой дерюгой водил по обнаженной коже. Потом пришел черед обуви. От босых ступней по всему телу пробежала ледяная дрожь, но  онеметь они не успели. Грейвс в последний раз оглянулся,  убедился, что вещи лежат ровной стопкой, и шагнул в круг.  Внутри магия вытеснила холод.  Сухая комковатая земля крошилась под ногами. Костры, горевшие девять ночей подряд,  вытянули  из почвы всю влагу.

Точкой отчета служила серебряная чаша, на половину заполненная водой, а на половину льдом.  Она стояла на границе и одна сторона оказалась во власти зимы,  другая  –  магии.
От чаши колдун двинулся против часовой стрелки. В круге было девять остывших кострищ, он опустился на колени перед первым и на распев прочитал странные слова. Говорившему они царапали глотку, а слушающему уши. Тот писатель немаг, чей рассказ в свое время наделал в аврорате шуму, уловил бы в жестких как хитин сочленениях слогов что-то созвучное языку его собственных монстров.

Пепел зашевелился, будто металлические опилки под действием магнита, сложился в спираль. Она поднялась: единое целое,  змея,  покачивающаяся перед дудочкой факира. Грейвс, не прекращая монотонный речитатив заклинания, вытянул руку.  Струйка пепла обвилась вокруг его ладони, оплела пальцы, а потом прижалась к коже. Прикосновение не ранило, как ранит метал или стекло, кожа будто бы растворилась. Брызнула кровь и там, где крупные капли упали на землю, вспыхнули язычки пламени. Но они не имели ничего общего с веселым огоньком, который может согреть холодной зимней ночью, такой как эта.

Они дергались,  оголодавшие красные колпаки,  бесновались, искали,  что бы еще сожрать, разорвать,  загнать до смерти. Грейвс другого и не ждал. Ведь вместо дров пламя получило часть его прошлого, а эта дрянь была насквозь пропитана одержимостью. Пепел слетел с руки и Персиваль поднялся.  Перевел дух.  В заклинании не было места для пауз,   поэтому вдох получился долгим, как у человека высунувшего голову из воды.

Как не была сильна нужда остаться на поверхности в том мире,  который был родным, колдун нырнул снова. И так еще семь  раз. Ладони покрывались новыми царапинами, горло охрипло. Скоро оно заболит, воспалится. Ему предстояло объесться темной магией, как мороженым. Вот только никакой терпкой сладости карамели на языке не будет,  только горечь дыма.

Персиваль повторял магические формулы четко и  твердо.  После очередной порции голос становился тише, слабее, но пламя откликалось. Каждый раз по новому  отвечая на его призыв.  Второму костру Грейвс отдал свой страх.  И пошло не меньше минуты прежде чем из земли нерешительно высунулись два язычка огня острые и настороженные, как уши перепуганного лисенка.

Над третьем пепельная змея стиснула его ладонь крепко, так что хрустнули кости. Кровь не капала, а лилась тонкими струйками. Мало.  Магия хотела еще.  Невидимая сила выжимала его руку как тряпку. Проклятие! Больно!  Персиваль  ничего не мог сделать. Гнев вспыхнул в нем,  и костер взревел в ответ, едва не хлестнув колдуна по щеке. Тот снова был свободен, но опустошен. Крови он потерял не так много, во всяком случае у него осталось достаточно сил, чтобы встать и двинуться дальше. Но его ярость, которая долгое время была кнутом для сомнений и слабостей, бушевала в алом прожорливом  брюхе.  При помощи чего теперь ему держать их в повиновении?

Как и все ритуалы этот опирался на повторение. Опуститься на землю, прошептать нужные слова, встать,  пойти дальше. Был соблазн проделать все эти действия на автомате, как ежедневную чистку зубов, но те силы,  к которым он взывал, требовали полного внимания. Они бы не простили попытки отвлечься, задуматься о другом или  вспомнить о том мире, что остался за чертой круга.  Ночь обещала быть долгой,  как взгляд в глаза ощерившегося пса.

Магия забрала отчаяние,  и оно превратилось в бледное желтое пламя, похожее на искусственный свет  немагов. Пятому костру досталась его вина, но,  избавившись от нее, Грейвс не почувствовал облегчения. Впрочем,  сегодня он этого не искал. Пустота, что ширилась в груди, была приглашением для силы для магии. С каждым вздохом, через горло будто пропускали колючую проволоку.

В шестом костре горела его ложь. Персиваль посмотрел на свои ладони, скрывшиеся под красными перчатками. Другой бы на его месте испугался, отступил, цепляясь за свою человечность. Но в эту ночь его страх корчился в острых огненных зубах. И каждый новый костер был шагом к тому, чтобы стать тем, кем он должен был стать девять лет назад. Мертвецом.

Пламя получило его боль. В ответ оно  захрипело, как голодающий псих, в чью глотку сунули трубку и вводят  жидкую кашицу, похожую на дерьмо. Огонь расстелился по земле, стараясь как вода уйти вглубь спрятаться. Рука колдуна не дрогнула. «Жри!» - холодно приказал он, не оставив костру выбора. На последок оставалось расстаться со своей свободой, что Персиваль и сделал. Круг замкнулся.

Грейвс остановился перед чашей. Ритуал требовал от него опуститься на колени медленно и с достоинством, но вместо этого он этого упал, будто сухожилия подрезали острым серпом. Красные руки окунулись в кристально чистую воду, полностью свободную от льда. Она поменяла цвет.  Холод сковал царапины, забрал боль.  Колдуну казалось, что кисти рук  отвалились.  Огню можно было отдать прошлое, грехи и соблазны, но свою душу следовало вверять воде. 

- Защити меня, - попросил Персиваль уже по английски. Губы едва шевелились,  и не будь круг под колпаком тишины, даже сам колдун не расслышал бы своего шепота. – Скрой меня. Сбереги меня.

Магия забрала кровь, как день забирает росу.  Грейвс увидел свои ладони целые и невредимые. Они пригодились ему, когда пришлось в очередной раз подниматься с колен. Босые ступни чувствовали дрожь земли и жар, который она выпускала из себя. Там под ногами черти старались не покладая рук, нагревая для него большую сковородку.

Воздух стал сухим и горячим, дым забивал нос, горло, легкие. Кашель разодрал горло. Грейвс закрыл слезившиеся глаза.  Он остановился в центре круга, опустив руки. Время говорить прошло, наступило время молчать, слушать и ждать. Тишина сводила сума. Кровь распирала вены, стук сердца - виски. Он не шевелился. Нервное напряжение, что заставляло делать мелкие ненужные движения,  отпустило.

Из земли высунулись языки пламени, они заполнили круг, набились как беспечные бездельники в тесный спикизи. Одна секунда и Персиваль оказался окружен огненной степной травой, которая вместо того, чтобы колыхаться волной в едином ритме, скакала в разнобой – не одно целое, а десять тысяч потерянных душ, подхваченных регтаймом.  Его сердце хорошо знало этот ритм, а тело помнило ту слабость, которая накатывала в душном подвале, где под потолком колебались облака сигаретного дыма. А так же то ощущение, когда было выпито слишком много,  и тонкая ниточка, на которой держалась реальность, выскальзывала из ослабевших пальцев.

Грейвс сглотнул, преодолевая сопротивление сухого горла. И пожалел об этом, когда  глупое рефлекторное движение разбудило притихшую боль. Дым теперь обходил его стороной, но от жара плавились мысли. Голова клонилась вниз, темноту под веками залил ярко алый свет. Пламя подбиралось к ногам,  оно прижималось к земле как крадущаяся  кошка. Тянулось к пальцам. Глаза колдуна оставались закрыты, во сне, в бреду, в собственном воображение зрение ему не требовалось.  Грейвс не отступил.  Именно ради того, что должно последовать за прикосновением огня, он стоял в этой чертовой печке, безвольный как сырая глина.  Магия готовилась завладеть им, изменить его, наделить безграничными возможностями.  Но,  черт его возьми, как же хорошо, что с ним сейчас не было  его страха.

Ощущение холодной руки на плече едва не расправилось с его сердцем, как иголка с воздушным шариком. Холод обернулся вокруг плеч, груди, головы.  Воздух, который он вздохнул, больше не был воздухом печки. Обманчивая свежесть и зябкость перенесла его на туманный пирс в холодное сентябрьское утро. И все для того чтобы через секунду пламя выдернуло его оттуда, крепко ухватив за пальцы.

Столкнулись две стихии и тело колдуна стало полем их битвы. Как описать то,  что он чувствовал? Бывало ли когда нибудь такое,  чтобы в человека попадало сразу две молнии?

Сознание Грейвса пронеслось сквозь черный туннель и вынырнуло обратно быстрее,  чем поезд подземки. Он не понимал где находится, не знал открыты ли его глаза или нет, не чувствовал биения своего сердца. Легкие, что должны были натужно трудиться,  пропуская через себя пропитанный дымом воздух, сами превратились в дым. Плоть и кровь стали не более чем бумагой и чернилами, при помощи, которых две силы вели свой напряженный диалог. И быть бы ему смятым и выкинутым в мусор,  не вступи в разговор его собственная магия.

Тело колдуна висело в воздухе, голова запрокинулась назад. Невидимые руки бережно держали его, но те же руки забрались ему под кожу, раскатали ее превратили в гладкий лед замерзшего пруда. Три силы закружились вместе, сближаясь, отдаляясь, соединяясь и тут же разрывая хрупкую связь. Острые лезвия высекали  твердые крошки, те в своем коротком полете становились чем-то другим: серебристыми искрами, от которых могло вспыхнуть новое невиданное холодное пламя.  На гладкой поверхности множились росчерки бледных закорючек, а под ней тяжело и неуклюже ворочались обрывки воспоминаний. Сознание призвало их на помощь, чтобы понять, расшифровать, ответить на пресловутый вопрос, на что же похоже то, что происходило  с ним.

На восторг, который испытываешь,  впервые обладая любимой женщиной? Или на дрожь, которую выбивает из тела холостой щелчок приставленного ко лбу пистолета. На падение или на полет? На боль в глазах от первого увиденного в жизни света? На обреченность, накрывшую умирающего  от понимания, что дольше ему не удержать глаза открытыми,  и пора отступать обратно в темноту,  в ничто.

Воспоминания ждали, но у колдуна не было сил на то, чтобы перебрать их,  рассмотреть и отбросить, смирившись с ограниченностью людского опыта. Вся та жизнь, что еще теплилась в Персивале Грейвсе,  замерла в тонком слое льда.

Тело повернулось в воздухе легко, как сухой лист. Магии ничего не стоило спалить его дотла, но она устремилась во вне. Грейвс все кружился не помня себя, не осознавая что ноги его стояли на ковре пламени, не ощущая ни жара ни боли. В том как он остановился было что-то от заводной игрушки. Человек бы покачнулся, взмахнул бы руками и не факт, что удержал бы равновесие. Колдун же замер по стойке смирно и нехотя посмотрел по сторонам. Взгляд растекался как масло по воде: по стенам из дыма, сквозь которые проступали алые вены костров, по мозаике огненного пола, по сотканной из тумана паутине потолка.

Сквозь дымку проступили очертания его проводника. Сначала это была просто угловатая фигура с двумя парами рук. Тварь приближалась, будоража языки пламени, которые с шипением бросались прочь из под ее ног. Воздух вокруг существа  дрожал и колебался, как будто оно источало адский жар.

Грейвс не удержался сморгнул и монстр, который был далеко, вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки. Теперь колдун мог разглядеть переплетение фиолетовых вен под грязно-белой кожей, темные круги сосков на почти плоской груди, гладкий лобок. На короткой шее вздувались жилы, жирные седые волосы облепили щеки и лоб. Сквозь решетку  тусклых прядей, проглядывало лицо плоское и сглаженное. Кто-то долго водил по нему наждачкой,  стараясь лишить черты выразительности.  Ритуал требовал смотреть проводнику  в глаза и   Грейвс через силу подчинился. Они были бездонными.

- Ты звал нас, колдун, и мы перед тобой…позади тебя…вокруг тебя…
Персиваль стиснул зубы, стараясь отсечь все лишние ощущения.  Не принюхиваться к запаху дохлых угрей, не присматриваться к зияющим порам рыхлой податливой кожи. Не слушать,  как с хлюпаньем вздувается и опадает ее живот. Бесформенный комок скользнул вверх от пупка по тому пути, который проделывает скальпель трупореза,  исчез в ямке под горлом.  Тварь запрокинула голову. Хрустнули кости. Не слушать.

Монстр снова посмотрел на Грейвса и растянул широкий клоунский рот. Теперь его черты были преувеличено громоздкими, нос выдавался вперед,  как дуло артиллерийского орудия. Мышцы беспорядочно двигались, пока тварь вживалась в свое новое лицо. И только глаз никакие изменения не коснулись, они остались все теми же провалами глубокой пустоты.

- Ты накормил нас и мы накормим тебя. Согласен ли ты принять еду из наших рук?

- Да, - боль оставила горло, уплыла куда-то вместе с реальностью

- Тогда выбирай, - на одной шестипалой ладони лежал комок белых перьев, на другой поблескивала россыпь иголок и английских булавок. Грейвс  подставил руку под холодный метал. Он поднес  ладонь к губам, чуть помедлил. Пришло время расстаться с последними иллюзиями.   Вместе со странным подношением ему придется проглотить и самое веское доказательство того,   что он больше не человек, а полый болванчик из глины. У булавок и иголок, оказавшихся во рту, не было ни остроты,  ни твердости, ни вкуса. С таким же успехом он мог бы есть воздух. К этому колдун был готов, но вот чего он не предполагал, так это того, что отсутствие ощущений обернется войной вопросов. Где она его плоть? Существует ли еще? Кто он теперь? Да, как вообще возможна вся эта чертовщина?

Иголки улеглись внутри замерзшим  туманом.  Лицо твари расползлось в довольной улыбке. Показались зубы, кривые,  торчавшие в разнобой, зеленоватый налет придавал им сходство с обломками старых свай, обнаженных отливом.

Колдун и его проводник стояли почти в плотную. Из живота выпятилось новое лицо, черты проступили сквозь кожу. Гротескному провалу рта не хватило буквально волоска, чтобы оставить на теле колдуна противоестественный поцелуй. Грейвс не увидел этого, его глаза были прикованы к глазам твари,  но почувствовал и едва не поддался желанию отпрянуть. Одно движение обратило бы смутный мираж в бегство, бросив его там, где не было даже смерти. Колдун закусил губу. Крови не было. Боли тоже. Не думать, приказал он себе. Не смотреть никуда кроме темных глаз и не слушать ничего кроме бездушного голоса.

- Зачем ты звал нас?

- Мне нужна другая реальность. И вы все… Девять сестер… поможете ее создать.

- И мы заберем тебя, когда придет время?

- И вы заберете меня, если придет время.

В мертвых глазах, появилась успокаивающая жадность. Понятная ему, понятная любому существу во вселенной, даже богам. Колдун не замечал, как плавилось лицо вокруг темных глаз. Он ждал нового вопроса.

Очередная сестра  положила руки ему на плечи:

- Что ты хочешь, колдун, от другой реальности?

- Мне нужны ответы.  Я хочу знать правду. Я хочу понять, что представляет собой обскури.

- Сколько правды ты хочешь узнать?

- Всю правду.

- Даже если она будет невыносимой, как эта боль.

Пятая сестра прижалась бедрами к его бедрам. Запах мертвечины дыхнул в лицо.  Все ее двенадцать пальцев крепко впились в его плечи.  Синий шершавый язык выскочил из  правого запястья, как потайной кинжал,  и  слизал кожу на ключице колдуна. Грейвс подскочил,  взвыл, дернулся, будто скинув чужие руки, он мог скинуть и боль, острую крысу, которая настойчиво лезла в открывшуюся рану.

Вторую свою метку тварь оставила ему прямо под сердцем,  в этот раз колдун хоть и застонал сквозь зубы, но принял ее как горькое спасительное лекарства. О, эта боль, она снова соединяла его разбитого, разбросанного в огне, воде, в той реальности, в нереальности  в единое целое. О,  эта боль!  Раны тут же покрывались желтовато-коричневой коростой, но боль не оставила его тело, наоборот она как  запертый в клетке зверек кусалась еще яростнее и безумнее.

- Так хочешь ли ты узнать всю правду? – спросила новая сестра, какая по счету он не знал, сбился. Отметки на теле горели, как следы саламандры, а вот память стала бесполезной, что поверхность воды, на которой ничего нельзя записать.

- Всю правду,  – повторил колдун. 

- Что ж ты узнаешь ее на собственной шкуре. Правда станет твоим беозаром, тебе никогда не выблевать его наружу.

Вторая пара рук, до сих пор пребывающая в бездействии,  обвила Грейвса за талию.  Очередной блудный брат того языка, которым Сестра провела по губам, выбрался  впадины локтя и попробовал бок колдуна на вкус. Персиваль перетерпел.  Он больше не цеплялся за боль, как плющ за подпорку. Однообразие затупляло даже самые острые клинки,  монстр почувствовал и не стал  тянуть со следующим вопросом:

- Это все что ты хочешь от нас?

- Нет, - резко выплюнул Грейвс. Голос снова обратился в колючий репейник. – Приведите туда Криденса Бербоуна. Я хочу отделить его и обскури… друг от друга. 

- Зерна от плевел?

- Зерна от плевел.

Пустота таращилась из него из темных глазниц. Тяжело, было отдавать ей хоть что-то пусть даже обычные слова. А она требовала намного большего. 

- И я стану твоим ножом?

- Да,  моим ножом.

- Острым,  как эта боль?

Язык проткнул ему живот. Вместе со стоном ушли и последние силы, и когда тварь потянула его за собой на землю, колдун не смог ей помешать. Теперь они стояли друг перед другом на коленях, тесно прижавшись, как страстные любовники. И все тело колдуна будто окаменело, кроме той самой его части, которая всегда выдает тайные желания мужчины. Эта самая неподвижность требовала от него большего напряжения, чем попытка удержать каменную глыбу. Грейвс почти готов был сдаться.

- Да, - он снова обретал плоть, слишком быстро вены и капилляры прорастали сквозь пустоту, принося с собой мучения, сомнения и слабость. Тошнота в желудке забурлила, всколыхнув булавки и иголки. Он судорожно сглотнул и чуть не подавился воздухом.

- Когда мне сделать это?

- Когда я… получу свои…ответы… - слова чередовались с хрипами.  По коже спине противно щекоча кожу скатывались ручейки пота.

Очередное лицо, которое он не видел из-за наползающей на глаза темноты,  приблизилось к его лицу.

- Тогда кусай и кусай крепко.

Язык влез в рот и тошнота снова всколыхнулась, готовая рвануться на встречу. Колдун вцепился зубами в скользкий кусок мяса. Со всей силы, хотя плоть пришельца была мягкой и поддалась легко, будто желе. Из нее хлынула вязкая патока, она заморозила время, заморозила его тело, заморозила даже мысль: «Черт я же могу подавиться куском этой твари!»

Грейвс оставил тело и устремился в другую реальность, там он надеялся исправить все, что натворил.

+1

8

Утром мама проверила его лоб, задержав на нём руку так долго, что Криденсу показалось, будто прошёл целый день, прежде чем она ушла. От её ладони не осталось ощущения тепла, но его мог слизать и растворить внутренний жар, не обнаруженный, но точно имеющийся. Несколькими часами позже, уже одевшись, юноша вспомнил, что не причесал женщину, но, уходя, женщина была аккуратна, а её причёска - прибрана. Ритуал с гребнем был обрядом сродни обеденной молитве. Пропускался слишком часто для чего-то настолько неизменного, постоянного, вечного.

Бэрбоун вернулся к себе, несмотря на наказ приглядывать за младшими. Его не оставляла гнетущая тревога, не свойственная человеку, находящемуся в безопасных стенах родного дома. Он остановился у окна, выходящего на здание напротив. Мрачное и серое, походящее не то на ночлежку для нищих, не то на опустевшую трущобную постройку с окраин, оно не вписывалось в общий пейзаж, напоминающий странную ожившую картину. Постояв несколько минут, Криденс с удивлением обнаружил, что он помнит это здание, но фасад собственного дома не отпечатался в памяти. Дом из кирпича или из дерева? Насколько он стар? Сидят ли голуби под крышей? Есть ли над дверью фонарь? Какого цвета входная дверь? Так странно. Словно он никогда не покидал это место. Словно всегда оставался внутри.

- Хи-хи! Не найдёшь, не найдёшь! - посмеивались дети вдалеке, за стенами.

Они затеяли игру в прятки и разбежались, не послушав старшего, наказавшего сидеть тихо в столовой. Какой-то другой - хороший - старший брат на месте Криденса был бы рад поиграть и подурачиться вместе с ними, Бэрбоун же поймал себя на мысли о том, что его раздражают шум и кутерьма. Да только от неё было некуда скрыться. Комната, далёкая от ребяческих вскриков, наполнилась звонким смехом, который дробью рикошетил не то от стен, не то прямо в черепной коробке. Вместо того, чтобы обыскивать закутки и искать детей, парень пошёл к подвальной двери. "Если где и тихо, то там", - думал он. Вспоминал о крысах (если это, конечно, крысы, а не кто-то... что-то крупнее) и уверялся, что в их обществе будет спокойнее. В прошлый раз он не сумел заглянуть внутрь. Теперь у него появилась такая возможность, да только ноги не несли ближе, рука не поднималась и не ложилась на холодную вытертую ручку. Где-то под рёбрами туго свернулась, переплелась с потрохами и костями, знакомо заворочилась злость на собственное бессилие. Так и не сделав шаг, Бэрбоун направился в столовую, где просидел в одиночестве, пока его сёстрам и братьям не наскучило прятаться, не рискуя быть найденными.

Гонявшее парня из угла в угол ощущение присутствия на чьём-то чужом, но не своём месте оборвалось столь же внезапно, как появилось. Хлопнула дверь, вернулась мама. Несмотря на явно прохладный зимний день, она ничуть не замёрзла, щёки её не разрумянились, пальцы не порозовели. Дети вышли к ней, и семья вскоре села ужинать. Криденс ждал, что младшие станут смотреть на него с осуждением или пожалуются маме, но те вели себя так, словно ничего не произошло.

"Они ведь волшебники. Они просто нашли чем себя занять и без меня", - подумал юноша, глядя в тарелку и не испытывая ни малейшего чувства голода. При этих мыслях в груди опять что-то сжалось, обдало жаром, как угли под раздутыми мехами.

***

Утром мама всё приговаривала, что её любимый старший сын наконец-то здоров. Будто знала, что минувшим днём он всерьёз сомневался. Она улыбалась и была действительно рада. Криденс не мог вспомнить, что ему снилось, снилось ли хоть что-то. С тяжёлой головой гнал прочь обрывки горячечного бреда о том, что прежде в его голове жили какие-то голоса, и даже больше - голоса жили рядом с ним, вокруг него, в нём самом. Ничего подобного. Если где и есть голоса, то лишь снаружи.

- Не найдёшь! Не найдёшь! Ты нас не найдёшь! - хохотали дети за спиной, но этот звук не имел ничего общего с прежним. - Мы хорошо спрятались! -  это сестрица, его сестрица. Старшая или младшая? Есть ли разница? Кажется, была когда-то.

За окном серо, будто сумеречно. Там тот же мрачный старый дом. Смотря на него дольше и дольше, Криденс испытывал неясную дурноту - в голове зачинался гул, а перед глазами мелькали точки, как если бы невидимка навис над ним сзади и сыпал из туго сжатой горсти чёрный песок. Это место было знакомо и не знакомо одновременно, как будто раньше он смотрел из окон приюта, а не из собственного дома. Постоянно казалось, что за стеклом должна быть не эта картина, что художник-волшебник перепутал полотна и поместил снаружи ошибочное. Что только паук, отчего-то всегда оказывающийся перед глазами, в какой бы комнате не взглянул на окно юноша, замечает подлог.

Ещё бы.

У паука восемь - а может и вся тысяча - глаз.

У человека - только два, да и тем, обманутым затянувшейся тяжёлой хворью, нет веры.

"Нужно отдохнуть. Ещё немного отдохнуть - и всё пройдёт, наладится", - уговаривал себя парень, вздохнув поглубже.

Он нашёл в себе силы отойти к постели с намерением прилечь, но всего на два шага, пятясь, как пятился бы тот, кто испугался увиденного. Постарался отвести взгляд, но зацепился за другое. По стене от потолка к полу проходила трещина настолько широкая, чтобы удивиться тому, отчего она не бросилась в глаза раньше. У самого окна, не дальше локтя от места, где часами стоял юноша, разглядывая дом напротив. Криденс провёл по ней ладонью, проверяя, не чудится ли ему, не вернулась ли болезнь, но рука ощутила разлом. Чувствуя себя глупым, нездоровым и нелепым, переглянулся с пауком. Тот застыл недвижимо, перестал перебирать ногами-иглами, ненадолго прервав бесконечное строительство кокона вокруг пустоты.

- Она не опасна, - сказала девочка. Бэрбоун не вздрогнул. Поймал себя на мысли, что начинает привыкать к неожиданным появлениям младших. Словно они всегда были рядом и всегда вели себя именно так, появляясь, когда их не зовут, пролезая в голову своими тонкими вкрадчивыми голосками. Словно он никогда не был одинок. Паук зашевелился, потревоженный, отступил к углу плохо закрашенной оконной рамы. Пришлось обернуться. Дети выстроились друг за другом до самого выхода из спальни, образовали очередь ни за чем.

- Мы ведь волшебники, глупый, - усмехнулся мальчик.

- Мы бы починили всё, если бы это угрожало нам, - хмыкнул его брат.

- Мы бы уничтожили любую угрозу, - кивнула девочка, не улыбнувшись.

Эти последние слова, сказанные с поразительной для маленького ребёнка серьёзностью, не шли из головы до самой ночи.

***

Криденс открыл глаза и увидел над собой паука. Он не смог понять, был это тот здоровяк с первого этажа, оплетавший воздух полым коконом у зеркала в столовой, тот другой (другой ли?) из спальни или какой-то их сородич, прежде прятавшийся в тёмном углу или в подвале. Округлое многоногое тельце висело в воздухе, как будто букашку заколдовал проходивший мимо волшебник, заставил парить вместо того, чтобы свалиться спящему на нос. Маленькие, похожие на состоящие из чернил росинки, глаза паука смотрели на человека безотрывно, как на врага или добычу. Почему-то подумалось, что утренний гость видит в Бэрбоуне сбежавшее содержимое своей паутины, того самого беглеца, без которого кокон остался пуст, ожидая возвращения. Дыхание пробудившегося юноши не тревожило его, словно паутина была не тоненькой и способной порваться от лёгкого ветра ниточкой, а монолитным сталактитом, проросшим из потолка.

Завороженный, Криденс пролежал бы долго, но мама велела спускаться. Она снова позабыла о том, что старшему сыну полагается её причесать. И куда подевался гребень? Решив его поискать, парень побродил по комнате, потратив десяток минут на тщетные поиски. Отчаявшись, остановился подле окна. И замер.

Здание напротив было разрушено. Что произошло? Как? Почему? Перекрытия обвалились, второй этаж лежал в руинах, стены первого частично осыпались, разобрать, где в этой куче балок и кирпичей крыша не представлялось возможным. Чёрные, как обуглившиеся, развалины не интересовали спешащих мимо прохожих. На их лицах не было удивления или жалости к оставшимся без крова жильцам. Если подумать, выражения их лиц вовсе невозможно было прочитать. Это можно было списать на расстояние или на то, что окна дома давненько просили тряпки и мыла, но нет. Нет. Было другое. Что-то другое.

- Ночью был пожар? - осторожно поинтересовался Криденс за завтраком, стараясь ничем не выдать тревогу. Он не был уверен в том, что получилось.

- С чего ты взял, милый? - удивилась мама. В отличие от самого Бэрбоуна, её эмоция не показалась фальшивой и наигранной. - Приключись такое горе, мы бы точно не спали всю ночь, помогая бедным соседям.

Это прозвучало... разумно. И правда, большой пожар перебудил бы весь район. Потребовалось бы  много воды и много людей, чтобы не дать огню перекинуться на окрестные здания.

Затворив за мамой дверь, Бэрбоун не сумел подавить навязчивую потребность возвратиться к окону и получше разглядеть обрушившийся дом. Стёкла на первом этаже оказались гораздо мутнее. Рассмотреть было невозможно ничего - ни пустые однообразные лица людей, ни руины, ни дорогу.

"Ничего не случится, если я просто пойду и посмотрю", - решил Криденс. Действительно, что могло произойти? Его братья и сёстры уже почти взрослые. Случись им расти не с любящей мамой, а под присмотром озлобленной старой карги из богодельни - их каждым утром гнали бы на улицу натирать ваксой башмаки прохожим или продавать газеты. Не такое уж большое дело - побыть в одиночестве десяток минут.

Поглубже вздохнув, Бэрбоун направился к выходу, убеждённый в своей правоте. Он не просто поддался любопытству, а хотел осведомиться, не нужна ли какая-то помощь. В конце концов, он волшебник. У него есть силы, чтобы помочь несчастным. Ведь это здание... то ли приют, то ли ночлежка. Оно было важным.

Парень открыл дверь, выглянул. Улица оказалась вполне обычной, ничуть не похожей на мазню маслом по холсту. Разве что всего было так много, что взгляд не мог ни за что уцепиться. Череда безучастных лиц, общая серость промозглого зимнего утра (была ли зима вчера?), чёрное пятно за дорогой.

Криденс уже переносил ногу через порог, когда рука его потяжелела до того, что стала тянуть к земле. Невольно Бэрбоун обернулся. Рядом стояла девочка. Кажется, его старшая сестра, а может - младшая (не были ли они двойняшками?). Пойманный за руку, парень без причины ощутил себя виноватым, как застигнутый врасплох при попытке сбежать с места преступления вор или... убийца.

- Я... - начал было Криденс, собираясь оправдаться, но утих. Бросил взгляд за плечо, где жила нью-йоркская улица, знакомая словно с другой стороны дороги.

Сестрица молчала. Не смотрела ему в лицо снизу вверх. Не выказывала осуждения. Без криков и упрёков юноша живо стал приходить в себя.

"Я не должен. Я их старший брат, это им надлежит меня слушаться", - парень нахмурил брови, вновь переведя взгляд на девочку. Та была недвижима. Глядела не в глаза, но мимо, на улицу, на приют.

- Что ты хочешь? - спросил Бэрбоун, слабо потянув на себя ставшую влажной от пота руку в надежде освободиться, но не достигнув успеха.

Девочка по-прежнему молчала.

- Пойди поиграй. Вы все... поиграйте. Я скоро приду и прочитаю вам сказку, если вы будете хорошо себя вести, - расправив плечи и постаравшись казаться выше, чем есть, юноша поглядел на сестру строго. Она не испугалась. Не ушла. Ничего не сказала. - Ну? К земле приросла? - повысил голос Криденс, опять глянул за порог. Какой-то шаг - и его будет уже не остановить.

Позади сестрицы стояли остальные. Все недвижимые. Кто-то... какая-то маленькая девочка когда-то рассказывала Криденсу о том, как богатые люди хранят картинки с мертвецами. Они наряжают покойников, как живых, усаживают в кресла и те навсегда застывают в одной позе на карточке. Братья и сёстры, все они, будто сошли с такой картинки.

По руке к плечу пробежал холодок, почему-то заныла шея там, где поперёк горла прошёл тонкий старый шрам. Тронув его кончиками пальцев свободной кисти, Бэрбоун отпрянул в страхе. Кожа на шее была влажной. Парень поднял руку выше, ожидая увидеть кровь, хлещущую из открытой раны, но пальцы не были испачканы алым.

- Ты хочешь опять заболеть? - вкрадчиво спросил детский голос.

- Ты заболеешь, если пойдёшь туда.

- Ты уже не выздоровеешь, если пойдёшь туда.

Подтверждая слова младших, снаружи ворвался в дом ледяной ветер, будто злое беспокойное привидение нашло лазейку, через которую могло добраться до живых и высосать из них всё тепло. Ветер растрепал волосы девочки, она прищурилась, продолжая высматривать вдалеке что-то. Криденс был вынужден затворить дверь. Он не хотел заболеть. Он не хотел, чтобы из-за него заболели дети.

***

Следующим днём после не запомнившейся ночи Бэрбоун надолго задержался в ванной у умывальника. Опять и опять лил на лицо ледяную воду, но не ощущал прохлады. С самого утра голова, как набитый песком тугой мешочек, разминаемый сильными руками, трещала, хрустела, пощёлкивала. Показалось, что что-то попало в ухо, а теперь болтается и трясётся там. Не найдя ничего подходящего, Криденс попытался подцепить и вытащить инородное пальцем. Он старался долго, но под ноготь ничего не подвернулось. Шум нарастал. Ухо начало саднить, затем - кровоточить, но мука не прекращалась. Сколько бы Бэрбоун не тряс головой, сколько бы не скрёб неровными (снова неровными?) ногтями кожу - было бесполезно, скрежет так и зудел внутри, буравчиком углубляясь в голову.

Что-то действительно было в его ушах, что-то скреблось и шуршало, что-то перебирало тысячами крошечных игольчатых ножек, как мокрица, как чудовищный паук. Это строитель вечного кокона ночью медленно опустился с потолка и отложил яйца в голове глупого спящего человека? Это его дети теперь повсюду?

Прометавшись по ванной добрую половину часа, Криденс забился в угол, раскачиваясь вперёд и назад, пытаясь подавить желание хорошенько приложиться головой об стену. Придерживая трясущуюся, как у доживающего последний день старика, челюсть, ужасался собственным мыслям.

В какой момент ему начало казаться, что паук не пробирался к нему в ухо?
В какой момент он осознал настолько чётко, что паук всегда был в его голове?..

Отредактировано Credence Barebone (2018-03-13 14:14:39)

+2

9

Персивалю снилось, что он снова в лесу.  Деревья раскинули над его головой зеленый шатер, а внизу змеился быстрый ручей, одетый солнцем в блестящую переливчатую чешую бликов. Он – худой мальчишка в старой рубашке и подвернутых штанах стоял, опираясь босыми ступнями на шершавое бревно, перекинутое с одного высокого берега на другой.  Ему было легко и хорошо: смеясь и размахивая руками он принялся крутиться,  выплясывая дурашливый танец. Он не боялся оступиться, падение не причинило бы ему вреда, только еще больше бы развеселило, но он не упал – он проснулся.

По утрам его комнатушка особенно сильно походила на склеп: темный, холодный,  мрачный. Мальчишка никак не мог заново привыкнуть к серым стенам,  низкому потолку и затхлому воздуху. Жизнь в лесу укрепила его своеволие,  и когда дом снова сжал его в своем кулаке, Персиваль с трудом подавил желание убежать прочь, обратно на волю. Но того летнего мира, укрытого под зеленью листвы, согретого солнцем, которое гордо царствовало в голубом небе, больше не было. Небо затянуло серым, голые ветки деревьев больше не могли служить защитой от дождя и ветра. И всякое живое существо искало себя теплую нору.  Персиваль попытался представить, что Роаноке – его убежище от суровой зимы, но у него ничего не получилось.  Он лежал на тонком жестком матрасе в холоде и темноте,  которые в доме ощущались иначе,  чем в лесу.

В этом году теплая погода надолго задержалась в их негостеприимных краях, индейское лето продолжалось почти до середины октября. Дни стояли солнечные и теплые, а вот утром Персиваль ежился и стучал зубами в старом охотничьем шалаше,  который служил ему приютом на ночь.  Но тот холод был легким, мальчишка стряхивал его с себя и мчался через хмурые утренние сумерки в новый день. А холод, который обитал в  Роаноке,  был тяжелым, как могильный камень,  и  наваливался на Персиваля,  не давая подняться с кровати. Полусонный  Грейвс  сжался в комок, пытаясь согреться. Понятное дело бестолку.  Колючие пальцы холода, эти тонкие и острые лезвия, без труда расправились  с тонким одеялом и теперь кромсали беспомощную жертву. Персиваль дрожал, трясся, стискивал зубы, но не спешил вставать. Вопреки здравому смыслу он закрыл глаза, чтобы хотя бы на минуту вернуть свой сон. 

Дед отправил его в лес, потому что так делали в древней Спарте. В те времена люди умели воспитывать из мальчишек мужчин и солдат. Они отдавали своих сыновей дикой природе, а та учила их выживать: добывать себе еду, искать кров, защищать свою жизнь от диких зверей. Дед любил говорить о спартанцах, об их силе, выносливости, бесстрашии. Однако он не оставил своего восьмилетнего внука один на один с мрачным  лесом чаратога.   Джоссайя Грейвс был жестоким, но умным человеком, он понимал,  все хорошо в свое время.

Так что в этот раз Персиваль тенью ходил за Стивеном, наблюдал как полукровка  ведет себя в лесу, пытался перенять его знания методом проб и ошибок.  Слуга деда был скуп на объяснения, тот кто лез к нему с вопросами в неподходящие время, получал лишь звонкую оплеуху. Если он что-то советовал, показывал или исправлял, то лишь один раз, так что приходилось все схватывать на лету. И все таки Персиваль многому успел научиться: теперь он мог читать лес, как книгу, будь то следы зверей на земле или едва заметные знаки, которые оставляли духи; он мог найти воду, поймать кролика, знал какие растения лечат и годятся в пищу, а какие наоборот опасны. Он умел притворяться незаметным или тем,  кем не был на самом деле.  Обмануть лес было не легко, но еще важнее   было самому не оказаться обманутым.  Персиваль и в этом преуспел, чем заслужил скупую улыбку наставника.

И теперь мальчишка с нетерпением ждал следующего лета. В мечтах он видел себя втыкающим серебряный нож в след оборотня или плетущим заклинания против голодного призрака. В Роаноке не поощряли детских фантазий,  и Грейвс старательно делал вид, что он думает и чувствует как взрослый, но его душа оставалась душой ребенка. И даже всемогущий Джоссая  не мог ее изменить. Пока еще.

Этой юной душе не под силу было ждать, пока пройдут долгие зимние месяцы, полные вьюг и морозов, за которыми и не разглядеть весны. Она рвалась к лету, как глупый Спилгрейв рвался с цепи. Казалось,  мелкая тощая собачонка обречена попусту тратить силы в неравной борьбе. Но бывало и так, что карабин не выдерживал. И выходя во двор, Персиваль видел, как пес с радостным лаем носился по двору, таская за собой два килограмма  позвякивающего железа.

Грейвс открыл глаза, превратить сновидение в реальность не получилось. Значит,  права была взрослая мудрость, раз порвав паутину, нельзя склеить ее обратно. Но в глубине души он продолжал верить, что может в следующий раз, если он пожелает всем сердцем, так сильно, как только способен желать человек,  карабин, которым пристегнута его цепь тоже не выдержит.

Снаружи раздался крик петуха, стены дома приглушили звук, но Персиваль ждал, когда новый день заявит на него свои права,  и поэтому услышал. Дольше лежать было нельзя, если не хотел отстать от расписания. В кроссворде каждая буква имела свое определенное место, пропусти ее, поставь не туда, или впиши неверное слово,  тут же начиналась путаница, так и в жизни Грейвса у каждого события был свой четкий временной интервал. Стоило один раз  сбиться с ритма, замешкаться или наоборот поспешить, весь день покатился кувырком. Что всегда заканчивалось наказанием.

«Душа подобна телу,   – говорил Джоссая. – Она растет и развивается. Сейчас, Персиваль, у тебя  вместо души есть лишь зародыш,  больше похожий на выкидыш виверны, чем на человека. Тебе нужно обрести много добродетелей, чтобы придать ей форму и достоинство. Если ты будешь работать, не ленясь и не делая себе поблажек, то усердие станет торсом твоей души. Если  будешь честен, твоя душа обретет глаза, будешь храбрым она получит правую руку, будешь все делать в положенный срок – дашь своей душе левую руку. Пунктуальность, Персиваль,  не менее важна, чем смелость».

Грейвс потянулся за палочкой, которую всегда оставлял рядом с подушкой. Тусклый люмус осветил комнату вытянутую в длину, как гроб и скудно обставленную, парта и стул под маленьким окошком, комод у дальней стены. Взгляд мальчишки остановился  на угольных словах. Они не просто так  портили белую стену, они служили напоминанием, были призывом. Каждая черная строчка начиналась словами «Я должен…»
Я должен быть храбрым.
Я должен работать усердно.
Я должен быть честным.
Я должен хорошо исполнять свои обязанности.
Я должен быть послушным…

Должен…должен…должен… Разные голоса твердили ему это слово на разные лады, но самым непререкаемым и твердым был голос деда. «Я должен все делать вовремя», - сказал себе Персиваль выбираясь из под одеяла. Он шустро скатал свою постель и сунул в комод. Чем быстрее он двигался тем меньше доставал холод.  Ночной рубашки у него не было и приходилось спать в подштанниках и теплых носках, бледная худая грудь покрылась мурашками.  Персиваль не имел лишнего мяса на костях. Все Грейвсы были из той породы людей, что выглядят дохляками, а на деле способны пахать как лошади. Мальчишка помогал таскать дрова и тяжелые ведра и очень гордился этими обязанностями, но про себя. Настоящий мужчина не должен тратить слова на хвастовство.

Прибравшись в комнате, он забрал из комода спортивную форму и поспешил в ванную. Ноги в носках  неслышно ступали по  старым доскам. Год назад он бы не удержался и проехался бы по гладкому паркету. Дом еще спал и некому было осудить его ребячество.
Но Персиваль подавил в себе глупый порыв, все детские выходки должны остаться в прошлом. Джоссая никогда не отпустит его одного в лес, не доверит ему настоящую вампусную палочку, если он не докажет, что вырос из детства. «Воспитай в себе чувство ответственности и тогда твоя душа получит голос…»

Современные ванная и туалет появились в доме недавно, и не ощущались частью дома. Для поместья они оставались чужаками, а Роаноке никто не мог бы назвать гостеприимным хозяином. Иногда Персиваль чувствовал,  как старая и новая магия схватываются между собой. Он не был до конца уверен в своих ощущениях, но старался не задерживаться в ванной, не желая стать случайной жертвой в этой молчаливой войне.

Сейчас он стоял перед латунной раковиной, заключенной в деревянную тумбу. Ему не разрешали пользоваться горячей водой из крана. Потому что для ее нагревания бойлер брал слишком много магии. Кончик палочки почти касался поверхности воды, едва заметные золотые круги расходились от центра, как волны. Грейвс настолько освоился согревающим  заклинанием, что нет нет да поднимал взгляд от палочки на небольшое квадратное зеркало. Оно висело так, чтобы взрослому человеку было удобно бриться. Наверно это было первое зеркало в Роаноке, но возможно не последнее. Дед вроде бы собирался добавить еще несколько ванных комнат.  Точно Персиваль не знал, а спрашивать даже не пытался. Никто кроме старой Мариши, не принимал его в серьез, чтобы обсуждать с ним планы Джоссаи.

Старая Мариша… На самом деле, она была не просто старой, а древней. До вчерашнего вечера Персиваль считал ее безобидной, единственной в Роаноке от кого не стоило ждать подвоха или проверки. Был еще добрый Роббс, но сколопендра как и Фортлэйки служил деду, а Мариша нет. Мариша жила сама по себе в шалаше из волчих шкур, пристроенном к старому дубу. Ее защитнику и доброму другу. Персивалю было легко представить как она разговаривает с деревьями, ее голос сам напоминал скрип старых веток. А еще старуха знала много удивительных историй. Она умела рассказывать и умела слушать. Персиваль еще не понимал, что второе привлекает его не меньше чем первое. Джоссая не поощрял встреч с ней, но и не запрещал. Сейчас Грейвс понял почему – это было еще одной проверкой. 

Вода вскипела, мальчишка рефлекторно отпрыгнул. Потом снова наклонился над раковиной. Он собирался сунуть руку в воду, но одумался. Джоссая учил, что наказание должно иметь ту же тяжесть, что и проступок. Соблазн – это не только удовольствие, соблазн – это злоупотребление. Правильный человек во всем должен соблюдать умеренность и в боли тоже.  Поэтому Персиваль провел над водой палочкой раз другой, магия вытягивала из нее тепло, Персиваль опустил туда палец. Нет, еще не достаточно. Ему нужна была ледяная вода, вода из глубокой зимней проруби. Он снова сунул руку в воду. Теперь то что надо. Он начал умываться, снова и снова плеща в лицо холодом, потом взял полотенце  опустил в раковину и обтер грудь и плечи. Бледные по контрасту с загорелым лицом и ладонями. Все это время его глаза оставались пустыми. Тепло, которым окутала его ванная комната исчезло и Грейвс снова дрожал,  едва слышно постукивая зубами.  Потом он вытирался на сухо, до тех пор пока кожа не покраснела. А когда отложил полотенце, то на секунду встретился взглядом с собственным отражением. В зеркале ему было видно только глаза и коротко стриженную макушку. Он мог бы разглядеть и больше, если бы поднялся на цыпочки. Но ему говорили, избегай зеркал – они туманят разум. Персиваль слышал историю, о Нарциссе, который влюбился в собственное отражение. Этот парень был греком, но конечно не спартанцем.  Спартанцы не пялились в зеркала и ему бы тоже следовало отвернуться. Ведь ему совсем не нравилось то, что он там видел. «Зеркала лгут», - сказал он себе и опустил глаза на палочку, лежавшую на краю раковины. Хорошо бы так,  потому что взгляд, который мальчишка поймал в зеркале был  взглядом мелкой напуганной зверушки.

0


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » keep the door ajar when I'm coming home