CROSS-O-WHATSOEVER


Он рухнул, осыпав нас каскадом радужных брызг — █████, Великий мост пал, и мы потонули в люминесцирующем тумане. Наши машины взбунтовались, наша логика предала нас, и вот мы остались одни. В безвременном пространстве, с руками холода и их любовными острыми иглами — искрами обратно изогнутых линз.

роли правила нужные гостевая

BIFROST

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » гори и жри землю


гори и жри землю

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[AVA]https://i.imgur.com/se0AQMd.jpg[/AVA][STA]обрушение света внутрь[/STA]

https://i.imgur.com/bg3MAZP.jpg


гори и жри землю
ирка, матвей // мёрзлая земля // время идёт вглубь и вширь


время идёт, но не проникает в тело.
можно выпятить острый угол, можно шагать вперёд спиной — по старым следам как по выцветшим стелькам; матвей говорит: опираться на солнце — ржаветь, ирка проводит пальцем: красно.
слова пережёванные (безвкусно) вода дистиллированная (бесцветно) [...] из голов тянутся седые нити, на языке слюна пресная, затхлая, будто во рту что-то давно, давно сгнило, сгнило и забыло, что гниёт, продолжает лежать там, где умерло, по привычке. что бормочут те, кто жил и забыл, что был жив,
выйдут ли посмотреть, где вообще легли, куда истлели,
не для того ты встал, чтобы греть снегирей.
матвей говорит: опираться на солнце — ржаветь, ирка проводит ножом: чисто.

Отредактировано Irka (2017-09-16 19:05:19)

+5

2

-как черный дым

         тишина не приходит одна/и она остается в расплавленной рамке

   в час моей тьмы/камни для крови/зрачки рук

           столкновение с музыкой
Молоко в ковше перекипает и мерзким запахом коверкает до того выбеленное пространство конфорки, утра, недели, месяца, года, жизни. Застывает отвратительной желтой пленкой, цветом, вкусом, запахом отдает на всех уровнях восприятия прелой мочой.
Завтра будет новая жизнь, будет и новое молоко — коли было ниспослано одно, и на другое пространство найдется. Пока отмываешь желтую дрянь с поверхностей (в этот раз пусть и органическая, так хотя бы не человечья) забудешь, зачем все оно было нужно.
Матвею лужа цвета затхлого солнечного света видится оскорбительной и противной. У Матвея через сколько-то-там-где-то-там встреча, на плите дрянь, в духовке сушится до костей дрянь (всухомятку удобнее с этой самой кости сдирать), под столом складирована по умной системе дрянь, по столу хлебными крошками — кладбищенская земля. В эту квартиру ходить не/противно, но другой (чтобы близко и к лесу и к речке, даром, что можно в мановение ока где хочешь быть) нет. На завтрак последние (кажется, тридцать лет) тосты с покупным джемом и плохо вымешанный омлет, запах здесь стоит трупный, под стать тому, что трутнем засел в мозгу.
пришла весна / и осень наступила / и я забыл что страшно навсегда
        
я был камень а она воск
Пяткам плитки касаться склизко и холодно, но тапочек тоже нет, нет полотенец, стаканов — только ножи. Этой квартире на матвеевой памяти лет уже, будто бы, пять (из всей мебели — в углу старая кровать, не в гамаках же в его возрасте, с его костями, спиной, спать). Пальцы делают то, что выходит лучше всего: порошок из мертвечины банки №1 добавить к (мертвой) траве из пакета  №3, развезти свернувшейся жижею из ковша, пить — по мере возможности и желания, хоть с кофе, хоть так: результат одинаково будет называться «никак». Каждый такой/любой ковш подтачивает скопившуюся в печенках каменную решимость, на ночь глядя стабильно перегоняет в комки, скапливает в горле.
Каждое любовное объятье прохладного на ощупь фарфора, белого и кричащего на глаза, отдаляет те цифры, которыми полнятся счета здесь, там, и тут, приближает взамен утро (начинается в обед) пластом на крапчатом одеяле — пепел забивается вверх в волосы брови ноздри.
Одеяло из кашемира, а такое холодное, словно — из всей каши мира, холодной и будто выстуженной на всех морозах, ветрах. Если заваривать лисьи зубы вместо какао, можно и заказы все выполнить до дедлайнов (мертвые линии в его работе нечасто, но тоже пересекаются с живыми, остается всегда одна), и разницы цветовкуса почти не заметить — на языке который год припорошено чем-то (кем-то? теперь уж не разберешь). Запах — тот да, тот другой, теперь кажется — лиса даже пахнет волком. Ну да из волков и варева гадкие, и заклинания потом выходят паршивые — пшик, и нет (проблемы, человека, тебя). Матвея этим утром, вонючим ковшом молочным, взятым к балкону (хоть ветер) наперевес, интересуют две вещи:
насколько быстро накроется медным тазом последний краткосрочный инвестиционный план (десять лет долго тянутся, да не очень-то)
когда в область за спинным мозгом заселилось это пискливое чувство потери, что свербит/отдает в висок, металлической серостью ощущается и в пазухах воздуха перед телом, и в пустом пространстве под кожей (так легко сегодня переставлять себя с ноги на ногу, что еще чуть — подымишься выше прозрачных сфер, к самому верху недометафорической реки мироздания, и тогда: хочешь купайся, хочешь — нужду справляй.
         сломанные связи они решили
свет: перемещение и удивление

Палец проскальзывает по переломанному под столом кафелю — ощущение это хуже мигрени и ломающихся в кишках чужих и своих костей, если уже забилось припадочным рождественским гусаком, несдобровать ни кафелю, ни и острозубым углам. Ближний к полю зрения такой угол (задвинут как раз на самое его дно) воспринимается вызовом, в воздухе под самыми, чувствуется, ушами, маятником ходит туда-сюда молоток. Готовить на одного — насущное баловство, и если никчемная ерунда ( пробки, тряпки, пакеты) оказывается в мусорном ведре самой первой, что с того, если в этом вся ее суть.
Соседи снизу (милая пара, заходили недавно с кексом, с тех пор, если память не истрепалась, стали счастливее и богаче, сумели даже каким-то чудом выкупить долю одного из своих инвесторов, недавно почившего без всяких особенных обстоятельств) с утра обсуждали в лифте, «какая жалость, что лебеди в окрестностях будто вымерли все и разом— да что там лебеди, даже голубей меньше стало», Матвей качал головой и трудолюбиво опускал у рта уголки — на полноценную зарядку времени теперь не хватает.
;то что меня не останавливает слепит меня

                              <удаление чувств>

+3

3

[STA]обрушение света внутрь[/STA]

из меня растут 
слоями: известь
валуны щебёнка

На прошлой неделе клинок (изогнутый, остроглазый) продырявил руку,
— ничего, царапина, заживёт —
и не заживает. По утрам Ирка просыпается и расчёсывает порез до крови (в нём слипшиеся нитки, какой-то пух и земляная корочка гноя) — непривычно, медленно, мелкие царапины тоже не сходят с рук. Под ногтями засохшая ржавчина, под глазами пухлые комья недосыпа, ночью Ирка дырявила глазами заляпанный зубной пастой кафель, сода взгрызалась в ладони (больше ничего не нашлось). Ничего, заживёт,
живёшь в квартире так, будто и не живёшь вовсе: ветер бродит по всем углам, сопит под ухом, вчера было лето, а сегодня
в комнате закопченный обогреватель и ду-хо-та кусает лицо — так Ирка и живёт: то жар укусит, то сквозняк лизнёт (а кафель — чистый).

по ночам я 
рисунок в ёлочку
под чёрным ковром воды

Время тягучее, медовое: отрывается от носа дождевой каплей и сползает по воздуху вниз; в таком времени можно оставить зубы, высунешь язык — почувствуешь на кончике жёлтый. Время запекается в морщинах (не хмурься), трещинах, впадинах; тонет в белоглазых зарубцевавшихся тканях — если края раны не свести за руки. У Ирки за последние годы таких разведённых всё больше: пальцы цепляются за воздух (медовый, но не помогает, ложных ножей слишком много),
пальцы увязли в густом меду — в нём и ногами ворочаешь медленнее, плетёшься, а казни всё нет
и не будет
и не надейся

Солнце осядает всё той же золотой плёнкой — копья, должно быть, цепляются за неё и хуже входят в плоть, руки сложнее поднять, но и опустить тяжело. Не так давно Ирка сидела ночью у автобусной остановки: какой-то мужчина подошёл, выплюнул пару слов и на краю скамейки оставил цветок в горшке (поливать один раз в день); цветок стоит теперь в углу, такой же, как и в ту ночь — полураскрытые бутоны,
и ты застрял, бедняга,
пассажирам большая просьба покидать вагон, выходите, ублюдки, не толпитесь,
выходите уже хоть на какой-нибудь станции

сговориться с лесом — никакой надежды
на широком и почти безликом
только с этим рыком

В новом мире будто нельзя торопиться: ресницы привязаны к земле, голову не запрокинуть; ноги и напрокат, и навсегда твои, и сам ты— навсегда часть этого мира. Солнце застыло в зените, тени спрятались в тела, Ирка думает: если вернуть ноги, куда пойдёт время? Солнце застыло в зените, кожа на щеках шелушится мёртвым слоем — под ним не новая ткань, а запечённая тень. Ночи светлые, беззвёздные, луна — прокушенная в нескольких местах звезда
(наверное)
Голову не запрокинуть, здоровых ласточек не разглядеть: смотреть можно только на тех, что прибились к земле — их следует выходить и выпустить туда, куда взглядом уже не дотянуться.
Новый язык пресный, как обожжённая глотка, не различающая вкуса; во рту ни крови, ни слюны, только изжёванный язык. Нельзя думать плохо, нельзя думать мимо и вскользь, ногу, ступившую мимо следующего камня, могут отрезать — с этим Ирка справится как никто другой,
тень у неё смутная, пахнущая гречишным мёдом, наощупь — что задравшийся плед над пустыми костями,
Ирка отрывает взгляд от взъерошенной земли, в которой семян похоронено столько, что расти уже некуда, и уходит.
Руки липкие.

когда же наступит эта последняя страшная пустота
;обрушение света внутрь (себя)

злеть
Глагол, несовершенный вид, непереходный, тип спряжения по классификации А. Зализняка — 1a.
З н а ч е н и е
разг. становиться злым ◆ В Средней Азии, когда птичьи бои устраивают, птичку в кулаке на бой несут. Почему? Потому что в кулаке она злеет! Эдвард Радзинский, «Наш Декамерон», 1980-1990 г.


У света кулаки сжаты так, что на ладонях остаются синие полумесяцы; свет сжимает в кулаках всё, что принадлежит ему по праву — Матвей задохнулся ещё быстрее, чем Ирка
(наверное)
всех жуков из-под ботинка не выловишь, всех русалок не утопишь; наверное, где-то в мире свету нужно бить сильнее — туда Ирка и подглядывает украдкой, с годами научившись видеть то, что сверху, не поднимая головы. Бьют там тоже больнее: шерстяной свитер грызёт правую руку, наспех обмотанную пожелтевшим бинтом; Ирка стоит у выцветшей двери, тянется к кнопочной трели,
раздаётся ни звука
(может, птицам теперь тоже не оторваться от нотного стана)

— Зачем так лебедей-то, — из морщины на переносице выкатывается песчинка.
Раньше Ирка могла пройти дверь насквозь просто так, теперь — приходится вспоминать, как это делается.
времени много

Отредактировано Irka (2017-09-16 19:33:05)

+3

4

Некромаги не мерзнут, или им холодно постоянно? Если в тоненьких лентах сосудов замерзнет кровь, лопнут они или разлетятся шелковым конфетти, снизу вверх, стремясь к потолку черепной коробки? Данные вываливаются на пол и забиваются под ковер, которого нет, стеклярусом: взглянешь в один конец — с другого края найдешь на поперечье ответы на все вопросы.
Любя брани и любя мудрость, богиня избрала и первым заселила такое место, которое обещало порождать мужей, более кого бы то ни было похожих на нее самое.
Разноцветные трубки больше похожи на те, что держат на удачу у себя под носом люди в некоторых палатах, в каждой трубочке спрятано по слову и полу-, и все — в отсутствующем ковре. Распутывать мокрое румяное конфетти непросто, но если сдюжить, выйдут на свет белесый три вещи:
i. звонок не работает минимум три недели, но время и хурма вяжутся нынче, то растянутся, то горечью обольют
ii. внизу консьерж швейцар(ского толка) забубнит до обморока, у него и сертификат об этом имеется, от консьержа в особо горячие деньки пахнет плавленным пластилином
iii. в задверье (даже с балкона слышится) не запах по лестнице расползается, а будто отбеливателем дешевым в глаза налили.
С молока разом улетает на ветер склизкая пленка, остается субстанция вполне себе так, Матвей льет ее соседям по нижней горизонтальной стене на оконную клумбу, щедро окропляя раму, окно, подоконник и плоть алого кирпича. В пористую твердость жидкость входит, что в губку нож, перед глазами вдруг специями резкими как пахнет (старый бог любое млечное орошение воспринимает как подношение, готов всегда прийти, только цепь держи).


Если даже частные души, имеющие сходство с Афиной, выказывают необыкновенное разумение и отличаются необоримой мощью, то что говорить о сопровождающих ее демонах и чинах божеств <…>


Когда Матвей заметил, что сложнее всего в человеке перегнать дурную кровь на здоровую, Мировуд поднял — ничем не лохматую, и тут впору почувствовать себя всласть обманутым — какую-то из своих бровей, если только то была не голодная пиявка, и отрикошетил  чем-то с привкусом слишком трезвого тона, что самогон-то будет не легче. Тогда сравнение показалось слишком корявым, теперь — село идеально в плечах, как родное и шитое на него. Эта кровь и дурная, и одуряющая, вертит шестеренками в пустой голове. Смотришь вниз: полы ослепительно белы кажутся, корки грязной как ни бывало. То же — с кухней, и комнатой, и вон той (даже в ванной, если не вдыхать глубоко, увидится белоснежность). Кажется, будто в ране чужой вдруг собрался весь его гной с могильной землей.


Все черпают из этой богини как из единого источника двоякую особенность <…> недаром она именуется любящей брани (φιλοπόλεμο ) через соединение слов, а Арес — через разделение.


Идти к двери ради ее открывания нет нужды да и много чести, дело вовсе не в том, что пухом обделались ноги и рубашка застегнута только на какую-то из трех возможных половин. Между ребер покачивается пустота, и, дыша, задеваешь что-то острое, и через все эти кожемышцы не понять: палец ли, веретено ли, копье. Просыпаться ото сна трудного — долго, а от долгого — трудно, безо сна же проснуться никак шансов нет. Гадючьей зубастой кожей щерятся слишком ярко обкатанные илом болотным мысли, не прикрыть глаза можно бы, если б не было век. Веки — не зубы, прорывается голосом из настоящего мира с самого дна, Матвей вместо этого тянет руки к рукам, сам не знает, как когда зачем встал лазарем пошел до двери дошел жив и мертв. Вспоминает унылых крестьян, радостных цыган, те и те — с чаркой наперевес, и счастливые, будто бес.


Не дожидаясь повеления Зевса, она сама вздевает эгидой и ополчается копьем,
…которым ряды сокрушает
Сильных, на коих разгневается дщерь всемогущего бога.

К нам же будучи милостива, она одаривает нас приобщением к непорочной мудрости


Ладони в руках видны ясно (ясно вижу, повторял шарлатан из сказки) и тут ясновидящим быть не надо: все будущее кратко перечеркнуло длинную жизнь, пахнет смерть зимою колючее, чем в октябре. Пальцы въедаются в сладковатую горячую мякоть, и в течение всего незримого облака мига чувство в-точь, как когда пьешь с запрокинутым кверху горлом, носом не дышишь и пытаешься в воду по-рыбьи жизнь вплевать.
ничто на земле не проходит бесследно голосом робота с оторванной головой вторит что-то из пыльного светлого края квартиры. В остальных комнатах и углах — скромно, серо, давно стемнело, теперь светает (тот угол от того куда непереносимей).
Смотреть на линованные ладони розовые и больше сладостью не манящие легче, чем на глаза
если там глаза,
есть ли там глаза
?
Смотреть на ровные розовые ладони легче, чем поднять глаза
есть ли, что поднять,
если там глаза.

прекраснохудожная, дева, любящая брани, эгидодержавная

мы могли бы и дальше перечислять имена богини, если бы наше рассуждение вследствие моего особого пристрастия к данной теме и так не затянулось дольше положенного.

— Ты ведь не только за подорожником для ранки пришла, или ваши уже без клубков шерстяных дорогу теряют? А то
Разговаривать с ладонями проще, чем с людьми, а отпустить — нет.
есть у меня тут как раз свитер один. Надевал уже раза три, как раз только на тряпки и нитки сгодится. Даже заговорю, заметь, совершенно из добрых чувств, а то ведь опять заплутаешь в двух соснах
и трех москвах. В какой-то из трех когда-то там будет встреча, но можно и опоздать, мертвые быстро ходят, но не спешат.

В квартире, кажется, вдруг от рыбьего духа некуда скрыться (разве не вымерли лебеди, что ее ели? природа бескомпромиссна, недостаток одного ведет за руку переизбыток другого).
лучше бы, значит, были
где-нибудь —
спасти день.

Отредактировано Matvey Bagrov (2018-02-11 02:32:56)

+3

5

вхожу с какой-то другой
стороны, как металлический

Не так давно Ирка пилила портновскими ножницами волосы — короче, короче, ещё короче — ножницы тупые, волосы не режут, а грызут, на пальцах от усердия остаются красные отметины;
через сто лет расти перестанут? а тысячу?
в раковине тёмные огрызки выплясывают калейдоскопный танец, Ирка злится: сколько сделано и сколько ещё сделать придётся (чтобы не подохнуть со скуки, должно быть), а мысли всё тем же покосившимся домом кренит к пустым вещам. Голод всё так же вяжет узлы в животе, чёлка лезет в глаза, руки перед едой нужно мыть — для того она столько шла чужими ногами, чтобы в конце забрали всё, кроме телесного зуда? Куда столько жить, если забывать зайти в магазин за хлебом и в дверь за входом,
ваши пенсионные начисления сожрали (и даже не в Кремле), но срок выплаты продлили,
ожидайте очереди

ветер, без снов, и беспрепятственно,
с белыми углами,

Коса на солнце блестела пусто и блекло, дырявя осколком зрачок: какие цифры держать в уме, когда звёзды потухнут? Коса холодная, потому что солнце остынет: сначала земля нагреется так, что придётся гореть вместе с ней, а потом деревья обглодает лёд,
так будет много-много раз,
Ирка держит в руках косу и студит пальцы в ледяной крошке, метеоритной пыли и чёрном ветре. Пока солнце блестит, можно думать о колючей шерсти, раздражающей спину, о гречишном мёде, о чёрствой корочке хлеба,
кто будет печь хлеб, когда ветер перестанет свистеть,
кто скажет пчёлам, на какой цветок сесть, 
кто скажет «не суй грязные пальцы в рот»

угловато, пахнет как будто чем-то
сладким, неопределённым

Хорошо, найдём другое солнце и другой суглинок, притянем к другому шару другую луну, затонем в новом приливе; когда некому будет умирать, смерть тоже умрёт? Всех распределят по кабинам и заслугам, все заснут, когда закончатся дела — Ирка там была и всё видела, жизнь там бьётся так же, как камень в груди Матвея: от прежнего не отличить — будут храпеть, и больше никто не услышит их дыхание,
только Ирка Матвей будет перебирать в памяти чужие лёгкие: как звучали, когда обескровились, за сколько опустели до шарнирных рёбер,
солнца потухнут, оси сместятся, а мёртвое дыхание останется навсегда.
Ирка корчит рожу: мысли — что рызмышления о вечности из фэнтези в мягкой обложке. Такие книги положено брать с собой в ванную и оставлять плесневеть там же.

и диким, сворачивается внутрь, наружу,
наружу, покачивает,

Как мы запомним музыку, когда не станет звука,
что делать осенью, когда под ногами не будет гнить листва,
что делать летом, когда зима,
что станет с квадратом, когда не будет угла
(Ирка лежит спиной на выплюнувшем пружины матрасе и часами смотрит в потолок)
Ирка завернулась в толстую кожуру — облепило всё, но не глаза — проткнуть такую можно только ножом; неважно, ты ножом или тебя ножом, пока зудит корочка крови и морщится мрак, плечом ещё можно уловить холодный ветер, греющийся об осеннее солнце. Затягивается кожаная кожура — режь ещё раз, иначе забудешь, чем пахнут апельсины, а потом и само слово умрёт.
Когда режешь, не забывай, ради чего: хочешь ты резать или хочешь резать кого-то. Ирка на такие вопросы уже тысячу дней не отвечает,
(Матвей как-то спросил и хмыкнул)
— ему всяко понятнее, каково видеть назад и внутрь.

как бы предупреждает, всё что
придёт, сюда

Ирка думает: ладно я, я себе новый каркас птичьим пухом ещё подобью, срежу кожуру (несаматакпопрошукого) и карману скормлю семян на ещё тысячу планет,
Багрова-то за что.
Ирка думает: если его ножом всковырнуть, кровь пойдёт или каменная крошка выпадет? Должна идти кровь — не идти, так ползти — где это всё, если словом попадаешь в вену, отсутствием — в его тоску? Когда Ирка начинает бродить у других рек, Матвей молчит, будто чужая вода по-другому не пахнет. Ни крови, ни камней
(ни ужина по четвергам)
глупая какая-то загадка, даже на последнюю страницу за ответом не слукавить

то, что течёт, нельзя
удержать, как будто

Ну да, живёшь ты вечно (так пообещали, хотя ничего не говорили), а шерстяной свитер всё так же кусает кожу. Куда это годится. Обещали жить вечно и выхаживать вмёрзших в землю птенцов, греть их, выпускать, как оправятся, не оправятся — сидеть с ними до самого конца,
там много концов никогда не сложатся в твой конец, но чужих можно насчитать много (пока не забудешь, как считать).
Ирка думает об этой мысли как о переваренном языке — издохло, истёрто, впору уже и забыть — страшно только, что забывать нельзя, иначе в одну секунду издохнет всё и останутся ледяные крошки деревьев, от которых название — просто название.
Может, они перестанут думать о буквах.
Ирке жутко.
Рука болит.

разливается и накрывает
все слова своим лицом

Матвей тянет руки — Ирка думает: интересно, у него такие же, или можно кожуру снимать как-то по-другому? Солнце ещё горячее — Багров не остыл, хотя всё ещё непонятно
признавайся, камень или кровь
и почему оба

может быть, и он сейчас что-то проверяет, хотя слова точит так же остро, как и раньше
(раньше тоже проверял, что ли)
— Не нужен мне твой подорожник, — никакой не нужен, пусть так и остаётся брови хмурятся, недовольство плавится, — и свитер мой получше твоего, очень любезно.
нужно надрезать, чтобы посмотреть
— Я по делу пришла,
пришла, а лебеди дохлые, матвей
— А умнее ничего не нашлось, юморист?
остро остро но недостаточно остро проще пошевелить рукой чтобы края разошлись чем чужой руке подставиться
могу и уйти, если не рад

кусай руку, просто кусай
господи крошка на губах или кровь
(руки не одёргивай)

Отредактировано Irka (2017-09-22 18:11:41)

+4

6

но об улочке этой кривой ходит худая слава.
Ходит с кривой ухмылкой, ножик в кармане прячет.

Из отвлеченного: если не моргать, глаза превратятся в яблоки и встанут напротив носа в очередь за осязаемыми, конкретными зрелищами. Их всего лишь съедят в черный день, когда необходимость в глазах отпадет, а в яблоках — нет; пророчество по кругу ходит и повышает уровень самореализации. Переход с уровня на уровень случается, схематично, так: пытаешься купить ежовые рукавицы, а к ним — кишки, готовишься к встрече, довариваешь на припадочной электрической плите варево для важного ритуала, все это чередуя с горьким чаем (и) осознанием, что купить внутренности ежа совсем не так просто, как можно было бы думать и хотелось надеяться. Вместо этого видишь в топе поиска что-то в духе

У нашей ежихи синий рот внутри, лежит пластом, не сворачивается, еле дышит и хрипит. Живёт дома в вольере с другой ежихой. Утром всё было хорошо. Что это может быть? Можно ли это вылечить?

Думаешь, что вопрос поставлен к стенке совсем неправильно, не тем концом и неправильной стороной. Прерываешь важные измышления о синтактике на дверной звонок, вспоминаешь закрывать глаза на правильную долю секунды, поднимаешь их к потолку, впускаешь в себя не злую Ирину враждебность. Если дать страху имя, он потеряет над тобой силу, но вопрос стоит не так.
А зачем, если уже отдал все, что мог, кроме мозга в костях и космической пыли крови. Пыль бы тоже отдал, но зачем ей пыль, когда выметать ее из избы некому. Смотришь за плитой, зеркалом, высматриваешь во рту синеву, еле дышишь, пластом стоишь и хрипишь. Наверное, так и надо: умирать идут в свой угол, подальше от дома, вольера, другой ежихи. Когда дома-то был? Дом, — заявил недавно с прохожей футболки на зависть структурный принт, — это не место.
За часа два до дверного звонка на плите в кастрюле закипает в первый раз, остается бросить на дно кольцо и держать осторожно на медленном огне, склонившись над и роняя вовнутрь сбежавший пот. Не хочешь оказаться в чужой власти — не оставляй своих следов на чужом кольце, но разве isn’t it a bit too late for that now? надрывно орет из соседской квартиры. Утром всё было хорошо, ради кольца даже не пришлось попотеть — тогда, не сейчас — им расплатились за услугу, такого рода, о котором настоящий дворянин никогда не станет распространяться (браться за), но ты-то больше кибиткин сын, чем. Унять страх, если он потерял свою силу? Страх бессильный себя боится, перегрызает себе кости и режет ладони, лишь бы сбежать. Заштамповано совершенно секретно, что бежать некуда. Вот и стоишь в конечном итоге протянув руки (жаль, что не ноги) заговариваешь беззвучно кровь запекаться, смотришь внимательно за процессом все секунд восемь, как будто и впрямь доводишь пирог до готовности.
Если бы сейчас приняться за пирог,  даже тесто бы не схватилось (не то что кожа), в этой квартире духовка стоит в новеньком пластике и пенопласте уже полгода. Это не как с велосипедом, пропуски тренировок засчитываются строго. Выходишь из себя в полном спокойствии, переключаешься в модус мухи на стене, глядишь зрителем и со стороны, как (конкретнее)

Матвей опускает руки, где палец перерезан кольцом холодно, от Иркиных рук — жарко. Одну руку взять кажется вполне справедливым (должна же быть плата), на кухне как раз простыл и прогорк тридцать три и три раза чай, ну да разве есть сейчас где-то угощение лучше? Вина ли чая, если первым прогорк сам мир

слово ходить это ноги без головы и пола
это слабый намек на фанатов футбола
я не верю в древность и если честно я ни во что не верю
не помню что и где потерял но ощущаю потерю
дайте мне рулетку и термометр я измерю

В чашках (двух, второй он обычно зачерпывает из мешка сушеные крысьи хвосты, но зараза к заразе и другой нет) плюхается черная жижа, Матвей смотрит в свою, вспоминает, что вышло утром из другой почти что такой, как из пены; мысленно призвать вещи — протащить их через слизь бытия, но зато результат тут же и налицо, вот и свитер, вот завернутое в него кольцо. Матвей бы не выбрал Ирке мягкого золота, никогда податливости в ней не было, но сейчас даже это раздобыть — беды нажить, на гребне-крае неприятностей съехать по другую сторону от закона. Матвей смотрит на кружку в одной руке, из другой броском выпускает мохнатый мяч свой: лови.

— Раз лучше, давай меняться

Сделать осознанное усилие, чтобы голос звучал ровно: магии учиться без дудочек и сосулек, что волосы по всему телу дергать один за другим — долго, муторно, местами больно (Ирке бы вообще не лезть, мало ли было боли уже). Мировуд вбивал умение железным терпением, Матвей подозревает, что его несколько недель лихорадит (кровь мертвеца холодная, а в свою термометр сунуть руки никак не дойдут).
Магии учиться так гадко, что лучше бы не знать ее вовсе: кольца, заклинания, варева и танцы у бубна с костром только маскируют треск расходящейся по швам ткани бытия. (Матвеева) магия противна всему живому и настоящему, но Багров не знает живого, кроме того, что сейчас напротив него. Мировуд наказал не брать учеников «зашибешь же», но, наслушавшись едкости, только и остается, что прихлебывать потихоньку осознание собственной раздавленности. А выход какой?
— По делу слушать не стану, пока не поешь да в баньке не осоловеешь, а то какой же из меня представитель почетной профессии, если даже правил не соблюдаю, — съестное вваливается на кухонный стол чьей-то ресторанной тарелкой, слова — глухо отскакивают от тонких стен. Выискивать что-то конкретное работа слишком мелкая и, значит, привлекающая ненужное внимание; чем шире запрос, тем больше улов, правило вечное и работает даже здесь. А ведь с какой стороны не подъезжай на кривой козе, баба-яга из Матвея получилась коварная, ни тебе костяной ноги, ни слишком длинного носа, а зубы на полку пришлось бы ножом выковыривать.
И здесь не вышел.
Даром, что настоящая она совсем не такая, дело не в этом.
— Ну да ладно,
не чужие ведь
что случилось-то? тебя здесь не было никогда а теперь здесь нет бы без повода а не
никак
хоть так

Отредактировано Matvey Bagrov (2018-02-11 03:18:24)

+3

7

            не найти ничего достойного сожаления
            удивления умиления разве что ты
            застывший посреди пейзажа

Придёт весна. Придёт же? Будем идти по ней, как по лесу или уличным проплешинам, собирая в кулак переживания, налипшие на тело. Четыре года назад были здесь, покупали свежую кинзу (Матвей говорит: тут 7 рублей, а в Пятёрочке по 16; Матвей щурится лениво: а ещё бабке вечером на торт для внука пяти рублей не хватит, и мы экономим — и ей радость, потом расскажу, под каким солнечным углом трава растёт в два раза быстрее). Прохожие сморкаются в бумажные платочки, ботинки мокнут в луже (Ирка мотает головой: новые не нужны), в магазине на соседней улице можно попросить колбасу для котов (коты поджидают у выхода, трутся хвостами, с продавцами наверняка в доле) — колбаса так и подписана: колбасное изделие для котов. Багров морщится и спрашивает: знаешь, из кого это сделано?
Придёт весна, и тепло беспощадно вгрызётся в зиму: мороз спрячется у оставшихся сугробов, будто сирота, брошенный на улице,
зима уйдёт и оставит весь снег сиротой, у весны хватает своих бездомных, потому сугробы она подожжёт, чтобы к приходу лета никого не осталось.
Эта весна будет жарче всех прошлых — Россия войдёт в континентальный климат, как нож в масло или затёртая метафора в текст, прямо вся Россия всеми часовыми поясами: так мир покажет, что добро победило зло, а Единая Россия сложила полномочия, уступив школьникам и муниципальным депутатам,
так Мефодий перережет горло мраку (внутри и снаружи), и в России станет тепло — весной можно будет носить шорты со свитером, а следующей зимой температура не опустится ниже минус пяти.
«Зиму мы оставим, потому что будем скучать по снегу», — решают наверху.

Придёт весна, и на улицах будет грязно, потому что добро ещё не отправило наши налоги прямиком в ЖКХ (все хорошие парни — жуть какие скучные, пока не оформят бумаги по протоколу, в домах будет прохладно).
На Ирку, кажется, бумаги вообще перепутали — списали в утиль вытирать сопли прохожим, забрали бинокль, в который можно было разглядеть врагов (у нас больше нет врагов!) — пришлось вставить лупы в оба глаза, чтобы заметить любую мелочь. Теперь наша задача — травить комиссионеров, как тараканов, и шлёпать низших духов по рукам, когда они тянутся к свету. Потому что раньше нужно было приходить! Ха!

Ура! Добро победило! Победило, блять. Справедливость восторжествует! Победили хорошие, наша команда — бей себя в грудь и улыбайся, как идиот (теперь такие сравнения запрещены, говорят, стигматизация) — радуйся, сука, каждую причину для грусти мы уничтожим, чтобы потом забыть, была ли вообще грусть. Сериалы на НТВ станут похожи на Fargo, санкции пропустят швейцарский сыр, мужчины начнут регулярно платить алименты, а со временем и слова «алименты» не станет — просто будешь любить и всё,
ничего после любви не будет.
Любовь станет состоянием, из которого уже никто не вернётся — даже поговорку прикрутят, одной ногой в любви. Вот оно как. Хорошо будем жить.

Ирка думает: всё сделали лучше, а про меня забыли. Ирка помнит времена, когда одному в тёмное время суток на улицу лучше не соваться, когда бездомному лучше не давать деньги, а купить еды, когда хорошо быть хитрее налоговой или списать на ЕГЭ — никого больше не обманешь, даже если захочешь. А ты и не захочешь — постепенно забудешь, зачем вообще врать. Все будем ходить в выглаженных рубашках и улыбаться — склизко, приторно, искренне, будто лица отутюжили вместе с воротничком; эволюция беспощадно вырежет из мышечной памяти мимику грусти. И не будет грустных! Не останется.
И благотворительности никакой не будет, потому что злотворительности не существует. О как.

Отряд валькирий расформируют, все воины уйдут на пенсию — в музеях за мутноватым стеклом будет пылиться прошлое, доспехи заржавеют, копья и стрелы затупятся, в аптеках пластыри продавать будут только воспитателям наглых котов,


«у тебя были раны на локтях
дети туда совали из-за границы пальцы и не верили»


гноящиеся рубцы чешутся, Ирка задирает рукав и суёт Матвею под нос, смотри:
— Что-то не так.
Ирка хочет сказать: ты же видишь, что нас обманули? Добро не может быть беззубым, яблоки нужно как-нибудь грызть; и зубы нужны, это точно. Отчего тогда их не отрастить, как прежде, зачем бьют прямо в рот, бьют и плюют (слюна будет общая)? Сколько раз Багров думал о том, что только всё наладилось и солнце припекло макушку, как пакеты пришлось стирать одному? Он всё ещё стирает пакеты?

Ирка смотрит на тарелку с едой, в желудке ленивым комом ворочается недосып; спать и есть равно потерять бдительность, довериться, подставить брюхо. Были ли такие времена, чтобы сверить часы и перевести на безмятежное время?
— Я на Новокузнецкой недавно, — Ирка мысленно пересчитывает, сколько раз они там брали кофе, — встретила кое-кого. Из бывших бонз, наверное, ходит себе, как ни в чём не бывало,
и бьёт тоже.

+4

8

Transcendence. I guess that was Necro speak for "Get the fuck off our ship and make it forever." Fine by me.

Last night, I held you to my chest, / between the ribs, a cage
that keeps you still.
Когда она спит, а я не могу оторвать от неё глаз и заставить себя встать -ушаю, слушаю, лишь бы она не замолкала, ибо, когда она молчит - наступает конец света -ecalling words
my father has spoken, / inconsistent but sharp, / like the crackling of gravel.

Мне приснился Христос
И сказал, что нужно перестать выёбываться,
а когда-то Матвей Багров кормил с рук жестоких собак, потом коня на пену извел — не остановил, убегая зря. Обливал саблю кровавыми мозолями, вытаскивал занозы мировудова посоха из ладоней. В лодке, дырявой, как сам, спал. Забыв упасть с неба на землю, в гамак на середине прыжка поймав себя, раскачивался от стены к стене, рисовал мягким карандашом колкие глаза. Матвей все якобы заглядывался на экран ноутбука из-за Иркиного плеча, а на деле ронял на те плечи плед, думал все, как десять пальцев так быстро могут ходить, ведь не ноги же. Из-под пальцев ровными слоями выходило всякое, умное и не очень, не это было важно. Что-то забылось, но помнится, что чтобы стереть слово, необходимо обязательно пощадить хотя бы одну букву. А его кто-то пощадил? Разве спросил: «ты, Матвей, на это согласен?» подписывался на смерть, на сон, на то, чтоб видеть сны, в конце-то концов, так ведь нет

Ирка написал(а):

просто будешь любить и всё, ничего после любви не будет.

Ничего и не было. Совсем ничего, времени до этого дня тоже не было. Или было, но Матвея в нем не было? Никто отродясь не заходил в пустую комнату, хоть старались многие молодцы да герои, а только толку, когда комната наполняется, едва сделаешь шаг. Перестает быть пустой, играет в наполненность и смысл, прямо как ты. Когда выделяешь одни колкие глаза среди других, то даешь им силу над собой, а они сковывают по рукам и ногам да теряют в почве зрачков единственный ключ. Когда глаза не смотрят, ты все равно, что не существуешь. А вот потому что нечего было в глаза смотреть (с тех пор не смотрел, но поезд ушел).

— Смотри, когда свитер разворачивать будешь, кольцо не урони. Золото там совсем мягкое, а выправлять сейчас было бы не с руки. Принцип тот же, что и с копьем, флейтами или дархом: я тебе чешу спину, ты — мне. Чем меньше думаешь, тем легче будет делаться так, как скажешь. Сама понимаешь: заклинания нужны больше детям, потому и смешные такие, та же песня-запоминалка, только для магии.

Элегантности ни на грош, кто же спорит, но свое дело сделает (или хотя бы царапины не будут днями бугриться). Сделает хоть что-то, что значит, что и Матвей что-то сделал, не сидел сложа реки-руки, зная, что мог бы. Ирка лежит камнем на сердце, дышать мешает, но ведь мертвым дышать не нужно, под водой тоже дышать излишне, вода солена и по щекам вниз спустится хочет. Ну уж нет. Только лифтом до -1 этажа, сами сложите два и два и поймите, где он: о таких вещах не в приличной компании.

He said: animal, orphan, or nomad,
we are all bound to something.
Когда рассказывает мне что угодно, а я завороженный Without it, there is space for you
Именно по этому я сейчас пишу это сидя в её свитере
to linger. But without it,
Ирка лежит камнем вместо сердца, а живое то ли съела (хорошо бы), то ли выбросила. Ирку за это хочется ненавидеть, потому что иногда дышать даже больно с этим-то новым камнем, верните старый — да только куда там, тот старый камень, как старый путь, на дне пещеры потерян. Из пещеры мира не видишь, а зришь лишь тени. Кстати, о тенях.

— Не так только «что-то»? Да все не так, неужели не чувствуешь? Это, кстати, всегда причина лишний раз почесать затылок, если чего-то не чувствуешь. Лопухоиды в новостях говорят, что совсем погоней за капиталами мир доломали, было только это не они одни, тут и мы. (мы, они, темные, светлые, все, кто посередине, так важно ли?) Может, указ еще сверху пришел какой-то, нам теперь почем знать, мы им — что лепешка коровья; решили, что планетка наша месячных планов не выполняет, ну и все. Здесь все, что мертвое, уже давно умирает.

Веревка становится змеей, становится лозой, обнимает тело, сжимает горло любовно: говорить сложно, за гортанью прячется кашель; а утром было легко, за гортанью чисто и горлу свободно. Говорить было просто. Матвей думает о каком-то старом, не очень-то хорошо освещенном фильме, снятом во всем сером: obedience without question, loyalty till Underverse come. Матвей думает, что если это андерверс было где-то когда-то, то здесь, сейчас. Take us to the Threshold, ага. Алё, приехали, следующая станция — «Динамо». В
её рюкзаке лежат какие-то вещи и моя душа
И мне нравится, как она делает вид, будто это не так
I cannot see / past the trees. В девяносто девяти (99) случаев из девяносто девяти (99) я смотрю на неё как в зеркало как то нам сказали, что мы будто брат и сестра да, да, брат и сестра, ментальные

Из бонз, значит. Новокузнецкая, значит. Этого слишком мало, чтобы знать точно, а вот чтобы разодрать на тартарианский песок — в самый раз. С утра Багров как раз зубами-хвостами-хребтами тех, кто слабее успел подкрепиться, заклинание осталось только, ну а это — совсем легко. Подло, нечестно, страж, хоть темный, хоть светлый, мелочиться и кровь отравлять не станет, только Матвей и не страж. Сейчас все слабее, дархи дархами, а болезни пошли — жуть. Ну просто фильм ужасов, вот как уныло. И унизительно, для всех сторон, но не с саблей же за ним бегать. Не теперь.  Если только

— Ты как хочешь, — омлет с помидорами или без — чтобы я сейчас с этим разобрался, или сама? Самой быстро не получится, говорю сразу. Поэтому если. — говорить сука, только собак обижать, но вот же, блядь, сука  — думаешь, что он что-то планирует и время играет роль, то всегда можно с наименьшими затратами убедиться, что наш друг в кратчайшие сроки потеряет все зубы. Ну и голову, к ним в придачу, мне как раз чего-то такого не хватало для ритуала.

Если догадки верны, то, помимо прочего, козел (что? как еще обозвать, если у объекта вполне натуральные козлиные ноги, заклинание поверх или нет) должен был год-пять назад подумать четырежды, а потом еще сотню раз, прежде чем отказаться расплачиваться. Думал, что сопливый маг сделает стражу мрака. Даром, что на полвека сам младше. Вот оно как столы-то перевернулись. И силы, получается, тоже. Знать бы, куда теперь все черепахи ворочаются-ползут.

— Знаешь, как по мне, тебе не по городу скакать (там видела, к тому же, какая пыль?), а дома отлежаться и отдохнуть. И зарастешь лучше, и утро вечера умнее, все говорят. Так что лучше ты раздевайся, — Матвей морщится и кривится, дергает головой, сам себе корову в жару напоминая несносно, — в смысле, как раз попробуй кольцо, посмотри, сможешь ли достать себе что-нибудь из одежды, а это я пока в стирку брошу. Или из шкафа что-нибудь мое возьми, неважно.

(Кашемировый свитер, три раза ношеный, не на продажу) Да что ты будешь делать, третью неделю это в каждую мысль себя вставляет. В попытках выдрать ум из сомнительного переиначивания, вспоминается случайно выхваченное глупое: хочу играть в вашу игру ччто нужно сделать
умереть
мы все здесь мертвые с сердцем съеденным, ты так сможешь?

Отредактировано Matvey Bagrov (2018-02-15 02:08:43)

+2


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » гори и жри землю