... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » absolute space & time » pretty girls make graves


pretty girls make graves

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://savepic.ru/14214840.png


красивые девочки роют могилы
E.Nygma et P.Isley // все таинства свершаются с наступлением ночи


Изумрудные огни светофоров выцветают в мигающий желтый, когда порядочные люди прячутся по норам и греют у камина руки, покрытые холодом и грязью, собравшиеся с собравших ее на себя (призванных собирать пыль) предметов. Последние часы за стеклами догорает хрустальная люстра, чтобы - с жестким щелчком напоследок - присоединить еще несколько квадратных метров к густой темноте утихомирившихся улиц Готэм-сити. Вселенная дихотомий означает звучный вопль после каждой минуты гробового молчания.
Нигма поправляет дужку очков у виска дулом пистолета, а Памела - волосы и чей-то шелковый галстук, не менее изящно и отчаянно.
Жирная туша бледной луны выкатывается на бархат ночного неба - и только тогда выходят волки.

+2

2

I’ve left minarets for sun and syncopation, sixty-seven shades of green which I have counted, beginning:
palm leaves, front and back, luncheon pickle, bottle glass, et cetera.

One day I will comprehend the different grades of red.

Раньше на шее оседали гарбанум и тубероза (верхние ноты на крышке флакона из чёрного матового стекла) — неожиданно удачный подарок матери; тягучий запах следовал шлейфом, пропитывал волосы и любую одежду. Слишком яркий, словно раскрашенная по палитре Стравинского симфония: первые дни Памеле казалось, что у неё самой нет никакого окраса, кроме терпких пастельных цветов, и все обжаренные в сахаре ноты чужие — их она где-то украла и теперь выглядит совершенно нелепо.


      завяли завяли цветы разомкнулись стебли

Сейчас все духи отдают душным пленом: бутоны, фруктовые плоды, зелёные растения — не более чем муравьи, застывшие в смоле; запахи мёртвые, тяжёлые, бессмысленные. Теперь для того, чтобы пахнуть едва различимым апельсиновым цветом, Памеле ничего не нужно делать (кажется, потребовалось умереть).
Смерть получилась такой же искусственной и уродливой, как заказанная бутоньерка: Легранд недолго носил Памелу у себя на груди (что завяло — следует выбросить); в месте, где Памела пришла в себя, пахло не лучше, чем на помойке. В уголках рта запеклась ржавая пена, всё тело — шаткое, неустойчивое — в ссадинах и синяках;
какой-то мужчина сколько прошло времени трогает её за руку где я рот у него открывается, словно он что-то говорит что происходит айсли смотрит на его зубы, похожие на яичные желтки, и отбивающий какие-то слова язык что ничего не слышит, ничего не понимает, желтки перемешиваются с белками что ему нужно страх, выродившийся в отвращение, выталкивает из глаз ртутные шарики слёз мне нужно идти шарики скатываются по щекам, сползают в рот, голова гудит, будто ветер в стеклянной бутылке мне нужно идти мужчина падает на колени, но не разжимает пальцы синяки, синяки изо рта у него вытекает желток, из ноздрей выглядывает пена омерзительно он умер?
Вокруг кисловатый запах — новый — Памела переступает через тело и продолжает идти.


      и на том же месте расцвели фиалки

Газеты переговаривались тревожными голосами:
один труп
второй труп
третий труп
смерть наступила в результате интоксикации
не задерживайтесь на улице в тёмное время суток
никакой связи между жертвами не установлено
четвёртый труп.
Памеле не нужно оправдываться (она не ощущает вины): на кого-то достаточно было разозлиться,
какой-то прохожий выронил изо рта «куколка» (смерть наступила в результате отвращения, глупые полицейские),
продавец в магазине очень странно смотрит, — думает Памела, пока сердце выталкивает одну порцию тревоги. Всего одну — одной достаточно для того, чтобы на лице продавца отпечаталась предсмертная маска, которую Айсли даже не может сосчитать — она, кажется, этого и не хотела, но пока до конца не поняла, как работают новые механизмы.
Потом страх перестал быть нужным — зачем бояться, если они сделают всё, чего ты хочешь. по счастливому стечению обстоятельств и умирать перестали
У владельца квартиры, в которой сейчас живёт Памела, взгляд мёртвой рыбы: стеклянные глаза и прозрачная прохлада; ему велено её не замечать (хороший мальчик) и не попадаться на глаза (у м н и ц а). Немного напоминало дом её родителей, но это ничего: он уже сделал ремонт.
Оправдываться не нужно, если чувство вины умерло несколько недель назад.


      и ничему кроме фиалок места там нет

А Легранд жив.
Должен оставаться живым, пока Памела не разберётся во всём до конца: как сделать дольше (они умирают слишком быстро), как сделать мучительнее (иногда, кажется, они умирают безболезненно), что она будет говорить (расписывает в голове тысячу сценариев). Памела размышляет, поглаживая указательным пальцем бутон пиона, — он раскрывается, обнажая нежную розовую мякоть, разворачивается к ней и поднимается к самому лицу. Новый сценарий обработан комиссией и принят единогласно.

— Привет, Марк, — зовименямаркможешьзватьменямаркприветмарк Памела улыбается, растягивая вишнёвые губы в двойную нить, — можно войти?
У Легранда взгляд такой же мёртво-рыбий, как и у всех прочих; он отступает назад, пропуская её в квартиру, и стеклянные шарики выпадают из его глазниц. Они катятся по половицам, расчерчивая линейный ритм, — катятся прямиком к её ногам (Памела поднимает их и кладёт в сумку; больше Легранд свои глаза не увидит).
На кухне она находит сигаретный блок — выброси, удушающий запах табака — проветри;
садись
и
слушай.
Следующей ночью хороший мальчик Марк Легранд, не остановленный ни одним полицейским за вождение без глаз с глазами, подёрнутыми молочной дымкой?, делает всё, что должен сделать: привозит своё тело и причину смерти в точку сборки. Вовремя (ложь — Памела всё равно заждалась).
Она садится в его машину и говорит, куда ехать дальше; Легранду говорить запрещено, потому из звуков остаётся лишь радио, синкопирующее очередной джазовый мотив.
— Как в старые добрые времена, правда, Марк? — улыбка Айсли лопается, разбрызгивая всё тот же вишнёвый сок. — Надеюсь, ты соскучился.
Послушный мальчик Марк Легранд останавливается на обочине, пожирает взглядом лунное брюхо, плывущее по небу, и неловким движением (выбивается из ритма) достаёт из кармана небольшой свёрток,
— Как же здорово, что ты нашёл на меня время! — Памела не отрывает от него взгляд.
разворачивает свёрток и высыпает содержимое себе в рот,
— Будь осторожен, — Памела гладит его по щеке, большим пальцем подхватывая слезу.
глотает, кашляет, собирает всё, что рассыпал и запихивает себе в рот,
— Не поперхнись, — в кармане Памелы звенят стеклянные шарики. — Не бойся, осталось всего чуть-чуть! Можешь запить.
застывает, вывернув взгляд на Памелу — она целует его в уголок рта, обвивает руками, утыкается носом в шею (противно),
он не шевелится и вместе с криком изо рта выпускает несколько побегов.
Изо рта Легранда вылупляются пережёванные стоны, цветочные бутоны и изумрудные стебли.
(рот, глазницы, ноздри, уши)
Бутоны распускаются, кивая Памеле.
(господи, как красиво)

Легранд необыкновенно лёгкий — как цветочный горшок, не заполненный землёй, или яичная скорлупа — будто бы остов тела, не вмещающий больше ничего, кроме легковесной красоты. Ветер нашёптывает Памеле слухи и шорохи, но она не обращает внимания (читать не встревожена); взгляд прилип к телу, лежащему в траве, голова — к мысли о том, как здорово было бы скормить это тело земле.
Памела гладит указательным пальцем пионовые лепестки, убирает царапающие глаза ржавые пряди; шёпот ветра становится всё отчётливее — она оборачивается (цветущая улыбка настороженно проколота в нескольких местах) и щурит в темноте глаза.

Отредактировано Pamela Isley (2017-06-06 01:17:47)

+3

3

http://savepic.ru/14411905.png

Газетные заголовки пестрят оповещениями об утренних убийствах - дополнение к утренней чашке кофе, крепкого, как пинок для нового судмедэксперта местного полицейского отделения. Счастья ему и долгих лет жизни. Мои ладони очерчивают в воздухе гротескно-фигуристые силуэты полнотелой mademoiselle, спицеподобного молодца и мужчины треугольной формы. Мысленно я забираю у них кровь (дань вежливости = разрешите пожалуйста) и ткани, бережно исследую каждый миллиметр, листая всплывающие перед взглядом конформации минимальных частиц, которые выдадут истинного преступника. Я единственный, кто может ответить на закономерно всплывающий: who's the villain?
Фотографии в ряд на самой верхней полке говорят, что я беззаветно и бессмертно молод - сами же с каждым днем все старее, позволяют частичкам пыли липнуть к темным рамкам, и кислороду в воздухе - медленно окислять металл. Провел пальцем по гладкой поверхности дерева, усеянной редкими мелкими заусенцами - и они переходят в пальцы, и пылевые частицы цепляются за кожу, с легкостью и непосредственностью ветреной женщины отставая от предыдущего места упокоения. Все эти мелочи для того, чтобы намертво забить череп побуждениями к действию и не думать ни о чем ином.
Тем временем кто-то делает последний вдох, а моя голова трещит по швам, и мне некогда об этом думать.

What is the difference between a fly and a bird?
A bird can fly, but... THERE'S NO DIFFERENCE BOTH WILL DIE.

Безобразно проста истина об отсутствии смысла и очарования у самопровозглашения: истошный вопль mass media (medium, genetivus singularis: mediii, neutrum) поселился на наиболее улавливаемых и приятных человеческому уху частотах. Первое, что нужно сделать ради заслуженной порции внимания - это растратить себя для печатного оттиска в свою же честь. Если в составе красителя ионы железа или фуксин, то текст растворяется в воде, но если пигмент, то буквы сожрет только пламя. Если слова отпечатываются на подкорке изумленного и испуганного мозга, то сотрутся уже не по воле субъекта. Значит, при необходимости я сам отпечатаю свое имя раскаленным клеймом в головах жителей Гнилого Готэма, чтобы погружение в сон было слиянием с каждой горящей буквой этого слова.

Ровно сто семнадцать шагов до поворота на главную улицу, считал, но сбился, едва не вспорхнув безжизненной субстанцией на сверкающий красный капот. На лбу явственно выступает надблоковая вена - supratrochlearis - facialis - jugularis interna. Крутой поворот вправо получается отрицательным таксисом, и через двадцать две минуты город находится позади.
Исток грязной речки знаменует границу трепетно любимого города падших, и искать живых за пределами клятого трижды места, кажется, спокойнее. Нигма, испугался? Дьявол подери, нет, конечно, я хочу развязать себе руки, город еще сотню раз успеет захлебнуться угарным газом своего погребального пламени.
Д(х2)ревние ли и сосны орошают небо острым орнаментом своих взъерошенных ветвей, моей спутанной способности мыслить сейчас хватит для того, чтобы определить свое местоположение, куда ноги занесли самопроизвольно и мастерски незаметно. Поднять глаза - едва их не лишиться - порывисто отбросить игольчатую хвою. Алгоритм первый: 'Чтобы не ослепнуть'. В пределах моего зрения на прядях сочной травы распласталось два неравноразмерных туловища, несколько поодаль давит землю отличная машина, и мартовским льдом тают во мне сомнения по поводу важности как минимум одной из этих жизней. Если такое слово вычеркнуть из сказки, то предложение потеряет смысл, прямо как все вещи на чертовой земле в дни пассивно-депрессивных состояний.
Лавируя между низкорослыми недорослями неприжившихся деревьев, приблизиться практически вплотную к крайним рядам армии хвойных, чтобы очертить взглядом зримые детали и запомнить их такими, какими они были до момента Х. Темное небо похоже на гигантскую корнулярию. Мне потребовалось прищурить глаза. Мне потребовалось истратить ничтожные секунды для того, чтобы детально продумать то, как я лишу счастливую парочку жизни. Картина настолько качественна и очаровательна, что девочка непременно выронит персики от неподдельного возмущения.
Его глаза блестят от отражения луны, а не от наличия биологической жидкости. Это предположение. Я понял это, потому что все еще держу глаза прищуренными от рези навязчивого света луны, пока он сам зрит в самую сердцевину, проявляя необычайную стойкость. Черт подери, он мертв. Девчонка - поехала (безумная любовь и психопатия - поставить знак примерного равенства). Мне бы млеть от картины явления любви, по-видимому, равняющейся на апейрон по показателям могущества и первородной чистоты. Если бы не одно но.
Ровно в это же время ко мне является осознание того, что предательски-маленький кусок кожи несколько секунд зажат между струпьями старого пня. Параллельно соответствующий сигнал добирается до беспорядочной, как чувства, укладки плотных волокон и внедряется в самую суть маленького истерзанного тельца Фатера-Пачини. Я знаю, как все это происходит, поэтому макромир не представляет из себя никакой загадки - раскрыт, как белая речная кувшинка, и предельно прост, как люди.

Уважаемая жизнь, шах и мат, в тебе нет ничего, что РИДДЛЕРНигма не сможет разгадать.
Алгоритм второй: 'Чтобы беззастенчиво выдавать свое присутствие'.
Рефлексивное отдергивание руки слишком мощно режет хрустальный ночной воздух, но убийца не собирается играть в прятки. Сыграть, наверное, стоит третьему, увы, теперь уже лишнему. Чур прятаться под землю! Раз-два-три-четыре.
- Пять.
Зеленый Загадочник и Зеленая Заговорщица. И все вокруг зеленое, как гримаса морской болезни и как сам океан.
- Зияет яма: никому ее не перейти и не перепрыгнуть. Что это? - пока я решаю, какой шаг будет следующим: один вперед или свести глаза с девицы. - Смерть.
Безвредность относительна, и каждый яд проявляется в его дозах. Девочка рыжая, как адское пламя, - это чистый яд в любых его дозах.
Справка: самые прекрасные и искренние песни были бы у вельзевула, познавшего адское пламя и стоны прокаженных.
Адская смесь алкалоидов в тонких стеблях, простых и двойных околоцветниках - евнухах элементов репродукции, меркнущих перед блестящей способностью забирать дыхание жизни.
Слабый лунный свет красит пестрые лепестки в грязные оттенки, создавая впечатление нахождения под колесом гигантской машины. Я придумал метафору и живо представил ее в своей голове - еле сдержался, чтобы не засмеяться.

Отредактировано Edward Nygma (2017-06-11 22:29:02)

+3

4

Всё вокруг — живое море: дышащее, извивающееся, под лунным фонарём переливающееся сонмом изумрудных чешуек; бархатная трава обвивает щиколотки и утягивает в тот же мерный ритм, сонный воздух лениво перебирается с места на место. Памела вспоминает Питера, знакомого из университета: он сошёл с ума и отказывался вставать с кровати. Питер говорил, что Библия врёт, что на самом деле рай и ад расположены наоборот: когда ходишь по земле, топчешь лица ангелов, а демоны выглядывают из-за туч и довольно скалятся, принимая очередное пожертвование в местном храме. Памела вспоминает его слова каждый раз, когда ходит по траве в открытой обуви и проваливается в безропотную мягкость — лучше бы жалить, царапать и протыкать ноги (красный на зелёном — хорошо). Чем выше вырастет твой куст, тем ниже плотность населения рая; всё зелёное растёт, чтобы потеснить адские владения. Посередине — выжженный котлован, в котором нет ничего и никого (говорят, в тот самый день, последний, его дно выложат телами людей, которые всерьёз в это верят, а куст так и будет расти, протыкая плоть и оставленные сандалии).
У Спинозы тела смешиваются и воздействуют друг на друга, никаких чётких прямых, никаких пластиковых границ, отделяющих одно от другого — бесконечная диффузия живого и мёртвого (мёртвое живёт в живом, живое встраивается во всё живое). Раньше это ощущалось умозрительно, сейчас Памелу будто растушевали, обтесали стирательной резинкой с мягкими краями: «где начинаешься ты и заканчивается всё остальное» — вопрос, на который никто не ищет ответа.
Она умерла, и так то мёртвое, что отравляло тело, встроилось во всё живое. Будто пальцы сшили с воздухом, а голову — со всем, что под ногами; Памела поднимает тысячи стеклянных шариков (путь каждого образует радиус), если их потереть — лопнут, шёпотом заползая в ухо (рассказывают всё, что видели на своём пути). Как бусинки росы, запоминающие каждую шероховатость на листе — они болтивы без меры.
Где-то внизу под толщей сырой земли переплетаются корни и всякие мелкие твари: если будешь хорошей девочкой, услышишь всех, кто топчет их лица.
Памела наконец-то оборачивается — момент распадается на тысячу рефлексивных отголосков и щёлкает зубами в миллиметре от уха; раздражение тянет за тонкие нити, привязанные к уголкам губ, будит детскую ревность (моё, моё!). Айсли взяла с собой две монеты — две, не четыре.
Дело не в том, чтобы не приносить вреда (принеси как можно больше, обрати вспять и верни в троекратном размере) — эти недели были хаотичны, а хаос, как известно, предсказуем уже отсутствием видимых правил; так совершишь осечку, не сдержишься и подставишь себя под нож подозрений. Памела уязвима не то, что для ножа, — одному мужчине для того, чтобы умереть, захлебнувшись отравленным воем, достаточно было прикоснуться, а колькольчик в голове Айсли уже забился в лихорадочной дрожи, позволяя произойти всему, что она ещё и не изучила. Памела — одна сплошная уязвимость, открытый участок кожи, подставленная под иглу ладонь; неси яд в себе и не позволяй трещинке проползти по стеклянному дну, держи его крепко и никому не разрешай прикасаться.
Никакого удовольствия в том, чтобы стать случайной причиной смерти, нет. Ты становишься неучтённым обстоятельством, с которым никто не будет считаться; не последовательным гневом, изобличающим себя в мести, не эхом чужих ошибок, что хоронит глупых шумных назойливых туристов под тяжестью лавины,
нет, ты просто не справился, позволил продавить свой проволочный каркас — слишком хрупкий для того, чтобы неловкие швы не разошлись через мгновение и не пустили сок.
Она умерла, и в её кровати поселился зверь; пока ты не съешь его, сделав частью себя — слаженной, свободной — он будет есть всех, кто приблизится на шаг. Зверь всегда голоден, всегда грызёт ладонь и прикусывает пальцы, скулит и щёлкает зубами. Пока он существует отдельно, пока она не умещается в собственной постели, он будет набрасываться на всех, до кого может дотянуться; скоро Памела проглотит его, ворочая на языке, как колючий леденец, расцарапает нёбо, и его голод заснёт навсегда,
(останется лишь её голод)
Легранда зверь съел слишком быстро — он застрял широкой костью в пищеводе и наверняка вернётся в следующем сне, протыкая лёгкое; Памела дышит ртом, пытаясь обмануть тело,
(тело не поддаётся)
Памела смотрит на того, кто не подозревает, по чьей земле ходит; ей дурно, как и бывало каждый раз: будто бы все внутренние органы переварили и выплюнули, завернув в тонкий лист бумаги — дёрнешься слишком резко, и прорвётся наружу вся гадость, которую проглотила, пока оборачивала Легранда в зелень,
(неприятно будет всем)
Айсли поджимает губы и обхватывает себя руками — одна держится за локоть, другая за талию — поза настолько говорящая, что это даже неловко; зверь бьёт лапой землю, разбрасывая влажные комья — Памела царапает локоть до крови, и зверь вновь начинает скулить,
(но ему нельзя, не сегодня, не сейчас)
Айсли хочет сказать: это моё, не приближайся, это моё, и больше никому в мире нельзя трогать то, что принадлежит мне. Локоть саднит, уголки губ расходятся, обнажая детский гнев (она сразу же сшивает их самой прочной нитью) и собирая все слова в нестройный ряд.
— У меня всего четыре монеты — две я уже отдала. Если не хочешь, чтобы я разорилась — уходи. — Памеле кажется: всё настолько нелепо, что по-другому и быть не могло. — Посмотри на него хорошенько, — Айсли щурится и протягивает к Легранду руку — под пальцами расходится шов нового бутона, — и уходи.
(пионы не розы, чтобы выпускать шипы)
Памеле не страшно — нельзя бояться того, что оберегает тебя так яростно и ревниво — она гордится телом, лежащим у неё ног, смертью, высчитанной по минутам и секундам, Легранд никогда не был прекраснее, чем сейчас; вторжение делает его уродливым, будто бы видеть это дозволялось только Памеле. Памела держала его за руку, пока стебли тянулись к ней сквозь стенки его желудка; Памела смотрела ему в глаза, когда из их уголков пробивались изумруды; Памела заплатила за него, выхватив у зверя мерцающие монеты.

Отредактировано Pamela Isley (2017-07-03 02:59:34)

+1

5

http://savepic.ru/14411905.png
Движущиеся стебли, спаянные тесными объятиями, подобны пробудившемуся серпентарию - до безобразия прекрасный пейзаж, одаривающий художника-извращенца желанием творить. Обездвиженная плоть, некогда умело оформленная в человеческое существо, инкрустирована бархатными пионами George W. Peyton, и я на секунду поражен существом, способным перекроить смерть в искусство. Возможно, ночь намекает на повторение подвига, но я могу подождать, пока не утихнет хаотический хор вопросов, отвратительно незавершенных элементами ответов. Они бурлят и начинают лопаться горячими пузырями, перерождаясь из рассеявшихся брызг. Не хватает мизерного сверхчеловеческого шажка для того, чтобы почувствовать биение извилин в мозгу физически - блаженная блаженных и единственный способ приобщаться к прогрессивной эволюции. Как я могу устоять перед возможностью знать еще больше.
По старой привычке руки тянутся к карману пиджака за парой латексных перчаток бирюзового цвета и маргинального внешнего вида, впитавших запахи многочисленных тел и минуты стольких же дней. В сию же секунду в цезаревской манере воображение испещряет однотонное мыслительное полотно. Лучше бы причиной его гибели не была вездесущая Selmsucht nach der Liebe (нем. «жажда любви») - в противном случае, я рискую удвоить количество падших, умерев от всеобъемлющей скуки. Пока спешка наказуема, и выстраивание ровной логичной теории синхронизируется с мерным треском лопающихся бутонов, в разных местах прорывающих ткани и являющих свету размыкающиеся навстречу несбыточному поцелую губы. Розовые, малиновые, лиловые, ядовито-желтые, амарантовые искры приглушенными всплесками вырываются из темноты, утихая и увеличивая паузы между новыми рождениями параллельно току минут. Мягкие оттенки дорогой акварели сочли бы за благородное изображать пленящий танец прекрасного и отвратительного, созданный слиянием полнейших дихотомий и взаимным переходом противоположностей. Времени запальчиво вдохновляться изяществом рождения чего-то нового (и витиеватостью стратегий) никогда не бывает достаточно.

Часы нетерпеливо стучат дважды. Заламывает руки убийца, пряча в подсознании образ застигнутого за трапезой койота. Злится, сверкая в темноте ослепительно-белыми изломами острых локтей. Знакомое до невозможности ощущение паразитического симбиоза здравого смысла и всеобъемлющего возбуждения, плывущего в резвом потоке плазмы и теснящего белые и красные клетки в стремлении захватить кровяное русло. Инфернальные завывания ничтожных остатков догорающего разума прерываются оглушающим хлопком прыжка адреналина, что проявляется едва заметным пиломоторным рефлексом. Тем временем, неотёсанный инстинкт запуганного животного посредством systemae arteriārum стремительно оккупирует сердце и головной мозг - это последняя ступень, после преодоления которой наступает дикий неправильный катарсис. Сожаления и первичный испуг сию же минуту покидают тело, как подобает его покидать любой опухоли, безжалостно подхваченной лезвием из-за причиненного дискомфорта. Ничего лишнего, между нами, называется свободой.
Ситуация под моим контролем. У тебя-то все под контролем, Нигма? У неё - тоже?
Определенно нет. Но дело вовсе не в утерянном контроле.
Дело в достигнутой высоте.
 И гангрена, чернея,
    взбирается по бедру,
      как чулок девицы из варьете.

Все время я держал контроль, но контроль предпочел держаться от меня подальше. Теряются больные кошки в лабиринтах тесных душных улиц и Нигма теряет самообладание, в очередной раз давая волю затаившемуся внутри Нечто. В одну и ту же секунду рождаются дети и желание убивать, в разных точках на зелени земного шага. Здесь самая зеленая точка, и здесь желание убивать томится в предвкушении первых схваток.

- У меня нет стимула уходить, а у тебя - оставаться в одиночестве. Местные копы всегда позади меня, но я-то уже тебя нашел.
Игра в прятки всю жизнь предается морфологическим изменениям и сглаживается мягкой кистью времени, приобретая все более смазанные и неприглядные черты, чтобы не выглядеть броско и претенциозно среди адаптированных элементов полотна существования повзрослевшего ребенка. Не изменяя своей сути, она остается все той же безостановочной гонкой исходящихся кровью и потом в попытке схватить за шиворот впереди бегущего. Запятнал! Как приятно.
- Мне дьявольски интересно, сколько им понадобится времени. А тебе?
Степень моей заинтересованности близится к абсолютному нулю, но чем больше литров воздуха накачивается в раздувающийся помпезный фарс, тем круче кривая удовлетворенности поднимается вверх. Мою защищенность могут обеспечивать только растворенные барбитураты, терпеливо ожидающие стимула для выхода в дуло иглы - забавы ради, стоит заменять ими привычные снотворные средства и внимательно отслеживать динамику, убеждаясь в наличии стабильного деградационного результата. Всегда есть шанс оставить их в бездействии и, более того, самостоятельно почить, оставив самую последнюю загадку девственно-нетронутой. Передо мной едва окрашенным силуэтом очерчен новейший талидомид, воспрепятствование которому причинит непредсказанный никем исход. Пока он молчит, я могу предполагать источники его происхождения, не исключая вероятность фатального синтеза и дьявольского вмешательства - только так вершится все самое сокровенное и воплощается идея, воздвигнутая поэтапно несмелыми порывами одухотворенного сознания из тонны случайно выдуманных элементов.

Событие испытано достаточным количеством не начиненных смыслом секунд, чтобы сделать еще один уверенный - пока один из немногих материальных жестов -  шаг, в достаточной степени небольшой и бедный напором, чтобы не стать причиной испуга или агрессии. Ненавистные два столпа непонимания и неприспособляемости, буравящие быт неизлечимой коррозией, претворяющие в жизнь исходно бестелесную сущность безнадежного дикаря. Сокрушение их навязчивой интерференции предотвращает нарушение целостности действий и разумного руководства, что, в сущности, сокращает возрастающее количество нежелательных или летальных исходов, казалось бы, чрезвычайно посредственных ситуаций.
Задание первое: не допустить осуществления возможности задушить зародыш всего, что способно в ближайшие часы надежно имплантироваться в эндометрий вселенского сумасшествия.

+1

6

Ненависть моя,
что мне с тобой делать,
если убивать
я не хочу и не в силах?

Имя _______ выцветет, останется неразборчивой дробью эха — так голоса умирают и в памяти остаются неуклюжие детали вроде формы ногтей (и ничего больше) — Легранд умер для того, чтобы его переварили и забыли. Памела срезает отпечатки чужих пальцев, остаточные образы на сетчатке, прикосновения и взгляды; Памела забывает, как смотрела и на кого, — смысла в этих фотографических архивах не больше, чем в хранении бинтов со следами гноя и мази. Опирайся на здоровую ногу.
Тревога зудит, словно кашляющий мотор: если его не кормить, уляжется в укромном месте и заснёт чутким сном. Памела плетёт коконы для самых тонкошкурых мыслей и бережно опускает в воду — напрасные волнения равно нежеланные младенцы, проглоченные глухой ночью и прохладной рекой. Оттолкни и опирайся на здоровую ногу.
В канве ночи — рубашки из крапивы — не то изъян, не то огрех; Памела растирает между большим и указательным пальцем кусачий лист,
(приложить к телу — обжечься)
В узоре ночи изъян, лишний крестик в схеме для вышивания: его или оставить (и ничем в памяти не вымарать), или вплести меж прочих стеблей (и новый узор пока не разглядеть). Ветер кусает щёки, волосы льнут к ресницам — Памела щурится, пережёвывая паузу, воображаемые младенцы мутнеют под толщей воды, ладонь саднит (горячо).
(придётся выбирать)

Айсли подхватывает ножом очередной кожаный лоскут: из надреза выпадают потрёпанные бассейные абонементы, выцветшие вашингтонские улыбки и мыльные огрызки с запахом хвои (не дом, а рекламное фото отеля: стоит вынести из такого махровое полотенце, и на пороге оно обратится змеёй). Не прижились.
Если всмотреться в расходящиеся края другого надреза (возможно, придётся раздвинуть их лезвием), можно увидеть каждый взгляд, пущенный не прямо, а вскользь; на Памелу уже и не смотрят, слова, обращённые к ней, стекают куда-то к ногам и жалобно гремят чужим шёпотом. Айсли проводит ножом от щиколотки к щиколотке — пустяк, царапина — и поначалу спотыкается, задевая ступнями полузнакомые голоса. Такие плохо заживают: заштопать можно пошлым временем,
но моток ниток есть у _______. Он, конечно, вдевает нить в игольное ушко и по утрам возводит хитроумные швы (дуть на раны — как дуть на горячее) — к вечеру Памела расчешет их до крови, потому что другой конец нити всё равно в чужом кулаке.
Третий лоскут сдирать придётся затупившимся ножом: кровь обращается в железо. Где полоснул — там и металл, дважды в одном месте не надрезать; под этим слоем все маленькие дети, царапающие Памеле лицо. Айсли в 4, Айсли в 13, Айсли в каждый момент, когда заносили нож — всех баюкали, отпаивали горячим какао, пока их не стало слишком много, пока они не решили, что знают лучше. Вырезать нужно каждого по отдельности, в конце концов
Обиду сожми как кастет, а не клади к себе в кровать.

(придётся выбирать)
Памела сжимает руки на горле испуга; если помнить, что вместо крови — железо
— И что ты здесь делаешь? — перчатки ворочаются смутно знакомым образом, будто брезгливое прошлое кивает из стеклянного дома — успокаивает.
У Айсли много слов, но их лучше спрятать: хвост самого юркого торчит из уголка рта, напряжённого в эскизе улыбки (кажется, испуг перестал дышать). Можно ли остаться в одиночестве, пока не вырезал всех этих несносных малолеток? Памела смотрит пристально, моргая по собственному напоминанию, перебирает варианты, сочиняет узоры — на все крапивные рубашки свободной кожи не хватит — что ему нужно здесь и сейчас?
— Они не успеют. — Айсли примеряет бесцветный тон (сквозь такой можно заглянуть, будто в широко открытый рот, и не увидеть ничего).
Памеле хочется засмеяться: полиция — рудимент из прежней жизни, всегда опаздывающий и промахивающийся; неисполняющаяся власть, тоскливо бредущая по собственному следу. Если позволить обиженному ребёнку вывести логическую цепочку, получится, что в смерти Легранда тоже виновата полиция — расследованием музейной кражи они занялись без энтузиазма.
Это Памеле тоже не интересно,

поглоти опыт и встрой в себя, обида — кастет, тело — смешение аффекций, встреча двух тех — смешение тел,

Интерес занозой впивается в мысли, жжётся; Айсли выдрессировали игнорировать столько вещей, что многому придётся учиться заново,
(но не оставлять же занозу)
хочется сказать что-нибудь гадкое, некрасивое, укусить, пока не укусили тебя (укусить, чтобы не в тебя вонзили зубы), сжульничать: принять условия игры, подмешав свои собственные. Памела запретила бы резкие движения, вопросы, сокращение дистанции (не меньше трёх метров), смотреть в глаза, шарить по карманам,
Памела запретила бы быть подозрительным. Протягивать руки. Жалить. Наступать на жуков.
(разве запреты — не зеркальный дом)
Когда-нибудь и это придётся срезать, когда-нибудь этот лоскут по площади сравняется с кожей: завернёшься в правила и приказы так, будто забыла, что кровь — железо.
Памела думает об этом, пока дистанция сокращается.

— Можешь помочь мне его закопать, например.
некоторый хороший мальчик должен был оставить в багажнике лопату, например

Отредактировано Pamela Isley (2017-09-06 22:56:33)

+2

7

Цветочные ладони Легранда смыкаются хлюпающей шкатулкой, и губы расплетаются в дрожащих алых червяков, а голос елейной поволокой застилает зону слышимости в тотальном диссонансе с адамовым началом. Медовой рекой в слуховую трубу сочится резвый фонтан слов, смысл которых не имеет никакого значения, в отличие от факта установления дежавю посредством рожденного миража. «Закопай меня, Эд, эти цветы для тебя», - суфле его слов распадается крошечными дымками, от которых вяло отмахиваются рукой, а я вынужден с жадным усердием хватать их за рассеивающиеся хвосты. «Закопай меня снова, умоляю», - тянет субтильную конечность, из которой на ходу вылазит петля голубого клематиса. На красной кайме губ профессора начинает цвести синева, в то время, как оттуда исторгается голос Кристен Крингл, исходится одной и той же просьбой, как мантрой, и сражает уместной дрожью, аккуратно подчёркивающей моё имя. Вспышка пробудившегося проклятья, запечатанного подкоркой, запускающего каскад реакций, на финише всегда приводящих к желанию ввернуть все наружные покровы - как сколекс паразита, только немного наоборот. Всё еще не менее отвратительно.
Мои глаза вворачиваются (потому что кожа не может) внутрь синхронно с поворотом головы, и я не смотрю на распластавшееся тело, пока оно атакует меня неотрывным взглядом.
И В НИГМУ ЩЕРЯТСЯ КУСКИ СКЕЛЕТА, БОЛЬШИМ ПОДОБНЫЕ ЦВЕТАМ
Контроль над гневом - это надстройка, гнев - это базис, кокон защитных механизмов психики - это новый капитализм и карточный домик, привлекающий северный ветер. Мерзкие страхи силятся успеть завершить экстрапирамидальное путешествие и загноить собой сознание, предчувствующее грядущие помпеи. Мои руки не дрожат и не немеют, но только перебирают ленты колючей темноты, и между пальцами ощущаются их контуры, как что-то реальное и ненавязчивым щекотанием снимающее боль. Одушевление абстрактных объектов - mod on, периодические vision abnormalities - врасплох. Эдвард, чувствуешь, как кожа на шее стягивается послойно в разные стороны от протяжённого движения поводьев (ha be nu la). Это Нигма тебя держит.
program how_to_keep_control;
var n: string;
BEGIN
while true do
  begin
   write (n): 'fill your head with shit in order to be constantly distracted and thank you for asking';
  end;
END.
Не хотелось сжимать кулаки - пришлось, попутно наслаждаясь мучительным скрипом латекса, перетекающим в сгенерированные воображением звуки крепитации. Вымещение злобы - это их воплощение в январском хладнокровии, твёрдой руке и перебитой кости, тонущей в желтоватом ликворе. Каждый из перечисленных кадров эмпирически непостижим, но существует ровно так же, как вещи в себе: я в состоянии их постигнуть, я высший разум, я руковожу полком своих эмоций.
С воздушными массами смешивается последний отзвук не осознаваемого желания начать и разом завершить потрясающую акцию на тела: один плюс один без энергетических затрат. Я не уничтожаю то, что красиво и полезно, пока оно не дышит угрозой или вероятностью испортить что-либо, превосходящее по упомянутым параметрам. Нейронам пристало отдыхать от бесконечного напряжения из-за генерации многостадийных стратегий с единым исходом - сокращение популяции земного шара с раскалённым ядром происходит самопроизвольно, необходимость оказывать содействие притянута последовательностью неубедительных доводов, имеющих вес для воспалённого эго зависимого убийцы. Убийца через тернии продирается не к звёздам, а к сырой земле, потому что тянуться вверх - значит, неумолимо и независимо от обстоятельств зарываться корнями в грязь. Грязь в глазах и ноздрях профессора и под ногтями Памелы, в ладонных бороздах Эдварда и в узорах резиновой подошвы
когда я был ребёнком, жестокость выстраивала мир по ту сторону стерильного купола
тянется липким следом акта злодеяния и спасения, святости щедрого дара спокойного пристанища
лёгкость функционирования систем определяла онтологичность вещей и веру в их необходимость - всё сущее служит моей цели, и я должен принимать и прощать его воплощение
размазывается песчинками по краям выдающихся подрагивающих вен запястья
спирали умозаключений в ковалентной связи с накапливаемым опытом промывают глазные щели от набившегося песка навязанных категорий и необходимостей
ломается, обезвоженная, и ошмётками устилает сок росистой травы, снова разбавляясь утраченным растворителем и проникая к месту своего похищения
я разрушаю и возвожу безнаказанно и без предварительных толкований, потому что развитие мира принадлежит моей воле
вечное возвращение скрепит своим непротухающим деревом и остаётся в живых внутри разлагающихся и обновляющихся декораций
понимание единственного осмысленного закона существования приходит и заставляет настоящее и будущее упасть ничком на мою потрескавшуюся ладонь
amen. amen. Сейчас я смотрю на Памелу, внимательно, не пронизывая, но не скользя. Нам придётся убить и машину тоже, но это действо ознаменует долгожданный fin.
- Что и собираюсь сделать, пока его вонь не привлекла как минимум животных...
(кроме тех, что уже здесь)
-...Подручные вспомогательные материалы или исследуем транспортное средство?
Ненавязчивой параллелью говора и шагов приблизиться к машине, рванув багажник и отдав последнее должное предусмотрительности (профессора, Памелы, жизни - никаких существенных изменений сути). Я наслаждаюсь аддитивным холодом рукоятки вспомогательного инструмента погребения, прежде чем проверяю на прочность податливую землю, раня остриём убаюканную ночным бризом лужайку.

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » absolute space & time » pretty girls make graves