CROSS-O-WHATSOEVER


Он рухнул, осыпав нас каскадом радужных брызг — █████, Великий мост пал, и мы потонули в люминесцирующем тумане. Наши машины взбунтовались, наша логика предала нас, и вот мы остались одни. В безвременном пространстве, с руками холода и их любовными острыми иглами — искрами обратно изогнутых линз.

роли правила нужные гостевая

BIFROST

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » — oh, death


— oh, death

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/374ToIp.gif  https://i.imgur.com/gEtA3Be.gif
https://i.imgur.com/Q0OnNxA.gif  https://i.imgur.com/2jfQ4Qd.gif
ɴᴏ ᴡᴇᴀʟᴛʜ, ɴᴏ ʟᴀɴᴅ, ɴᴏ sɪʟᴠᴇʀ, ɴᴏ ɢᴏʟᴅ
ɴᴏᴛʜɪɴɢ sᴀᴛɪsғɪᴇs ᴍᴇ ʙᴜᴛ ʏᴏᴜʀ sᴏᴜʟ


oh, death
sakhmet (war // vengeance // healing) x bastet (home // fire // family)
пыльные дороги пропащей Америки_ // _тонкая грань XX и XXI веков
похоронная _ песнь


http://i.imgur.com/IfWrFIf.gif http://i.imgur.com/q5FJxw2.gif
держись за воздух ледяной, за воздух острый и стальной
он между нами встал стеной, осталось лишь
Д Ы Ш Λ Т Ь

____Сехмет — они зовут её могучей, могущественной, властной. Сехмет, Сохмет, Сахмис, Пашт — у неё много имён, они перекатываются на языке сухим песком и вяжут зубы, они пробираются в глотку, царапают горло — её имена, что красная буря в старой пустыне.

Вздрагивает Верхний Египет — ей не венчаться на царство, она красная, как пески далече за Нилом, она — дыхание пустыни, слезящееся око Ра, жгучий, злой ветер, перебирающий дюны. Кровавое зарево дыхания Сехмет лижет стены домов, грызёт пашни, засыпает плодородную пойму Нила смертоносным песком.

Дрожит Львиный град, воем кроет Мемфис — течёт по городским улицам кровь человечья, густая, течёт по улицам бычья сукровица, льётся на пашни дождь багровой жертвы — у львиноголовой богини над густой гривой — красное Око, у львиноглавой владычицы пустыни в острых когтях — калёные стрелы, стрелы огнём крещёные, нечестивой кровью окроплённые.

Сохметовы храмы — прибежище диких львов, пески, испившие кровавую жертву — они обнимают земли обетованные цепью клыков-валунов, точно схлопывается над Египтом львиная жаркая пасть. Пирует богиня, лижет вином крашеное густое пиво из трещин земли-матушки, глотает людски головы, рычит самумом на закате — перекатывается хребет дюны, что могучая холка хищницы да под золотой шерстью.

____Бастет — люди кличут её Баст, той, что с земли Убастет, Бааст, Басет — у сестры голова кошачья, тонкая, глаза яркие, руки хрупкие. Богиня-кошка, богиня-защитница, дитя плодородия, солнцева дочь — светлая, лёгкая, луна любви и домашнего тепла.

Её чтут в Бубастисе, её пристанище — дом врачевателей и целителей, золотое солнце, фестивальный гомон оживающих улиц. Она пляшет, рассыпая жёлтый свет, одаряя и благословляя, венчая, расцеловывая люд фиванский, бен-хасанский в тощие плечи, во впалые животы. Детский смех, золотой-звонкий обнимает её за бёдра.

По домам праздничным, по карнавальным проулкам ходит поверье, де радостная светлая Убастет — дневная ипостась Чёрной луны, львиноголовой кары, возмездия да огня космического. Убастет, говорят, любит молоко и мёд, она гордая — стать царская, грация невесомая. Нижний Египет — её дом родной, её земля благодатная, безбедная, — редко завывает над дюнами, заметает верблюжий след красная буря.

Караваны теряются в дрожащей розовой дымке за кромкой Нила, за крокодиловыми головами, за сфинксовым хвостом, за золотой колесницей — звенит под сводами храмов Бубастиса тихий голос систров, вздрагивает воздух, полнится запахом сушеной травы и бальзамов. На остывающих крышах, на храмовых плитах, на коленях титанических каменных царей дремлют чёрные кошки с золотыми глазами, дремлет умаявшаяся карнавалом богиня человечьих страстей.

____А затем время меняется, время быстрей течёт, сам люд смертный мыслить начинает иначе — и не страшится уже гнева львиноголовой богини, не пляшет под тугое гудение кожаных барабанов об руку с той, что с земель Убастет, не хвалит солнце и красную колесницу, не боится, не прячется пред лицом холодных ночей.

Эра новая приходит стремительно — и вот уже Фивы не Фивы, не старый Но-Аммон, Каир не Каир, а пыльный городишко с низкоэтажной застройкой на окраине Иллинойса. И нет больше Мемфиса, Бубастиса, нет храмов на львиной земле, нет кошек с глазами цвета полуденного солнца — и всё как-то серо и скучно…

Война, казалось, бы в сердце людском останется неизменной. Да и та… Померкла, посохла, точно рисовые всходы опосля большой бури. Нет войны больше, нет бани кровавой — аль есть?

Сохмет найдёт, отыщет, раздерёт плоть человечью когтями-крючьями, да вытащит на свет божий, под очи отеческие всю гнилую натуру, весь дух людской порочный — авось будет новая бойня, вновь земля крови вдохнёт, разольётся по сухим трещинкам красное-красное пиво.

Аль встанет сестра на пути, аль не встанет — быть красной песчаной буре над водами Огайо да Миссисипи, клубится самуму над плодородной почвой. И новостям быть — злым, жестоким, коротким — что сводки с военного фронта.


ʟɪᴏɴᴇssᴇs ʀɪsɪɴɢ: ᴛʜᴇɪʀ ʙᴏᴅɪᴇs ᴅʀɪᴘ ᴡɪᴛʜ sᴡᴇᴀᴛ ʟɪᴋᴇ ᴍᴏʟᴛᴇɴ ɢᴏʟᴅ.
ᴇᴠᴇɴ ɪɴ ᴛʜᴇ ᴅᴀʀᴋ sᴀᴋʜᴍᴇᴛ ᴄᴀɴ sᴇᴇ ᴛʜᴇ ɢʟɪɴᴛ ᴏғ ʜᴇʀ ᴇʏᴇs.

[SGN]I WAS LOST AND BEAT UP //// TURNED OUT, BURNED UP[/SGN][NIC]SΛKHMΣT[/NIC]

+2

2

she takes the world
and i take the blame

http://s7.uploads.ru/niZzg.gif http://s3.uploads.ru/1QDcg.gif
she takes it to depths we never knew
i can't stop it

Геттисберг, округ Адамс, Пенсильвания
США

июль 1863

Геттисберг — рубиновая точка катастрофы на карте Пенсильвании. Геттисберг — ад, распростертый на нескольких акрах влажной июльской земли, прилипающей к останкам молодых солдат. Этот город — одно сплошное несчастье для тех, кто искал выход из войны, хоть какой-то лучик тишины и забвения, иллюзорности мира и спокойствия в Штатах.

Если небольшое поселение Эри, из которого они приехали совсем недавно, похоже на огромный надутый парус александрийского судна — с желтоватым оттенком, тонким морским запахом и горечью холодного солнца, — место, в котором хочется раствориться от удовольствия, то Геттисберг — это бескрайняя пустыня, не знающая пощады. Этот город напоминает Бастет о караван-сарае, в котором потерялись обжигающее солнце пустыни, сухой ветер и верблюжья вонь.
_
Баст тут не нравится. Она тянет носом воздух, чувствует тошнотворный запах пороха и подорванных детей в нескольких милях от окраин; над городом свинцовой тучей висит война и давит на сознания всех, кто решил остаться, угнетает, заставляя каждый вечер молиться еще громче и настойчивее, забывая о скромности в разговоре со своим Богом, а по утру они тоскливо поглядывают на скромную вывеску похоронного бюро и чувствуют — ощущают каждой своей клеточкой и частичкой, что конец близок и как бы не любил их Бог, он не поможет избежать смерти.
_
Баст знает, что почти всегда конец для каждого смертного в этом городе одинаков — пара сколоченных досок и яма в шесть футов глубиной на западном кладбище, которое солдаты еще не успели вспахать пушками. Кому-то повезет больше: возможно, родственники закажут поминки, доплатят за хорошее место на кладбище и попросят найти исключительное надгробие, чтобы хоть как-то извиниться перед ребенком и заглушить раздирающее изнутри чувство вины за то, что не уберегли, не помогли и не спасли в свое время, а сейчас уже и некого — их маленькие мальчики, сыновья, братья и мужья в закрытых гробах покоятся без шанса увидеть еще раз безмятежное небо над Пенсильванией и пушистые облака, лениво плывущие по лазурной реке небосвода.
_
Бастет неудобно брать за такое деньги, улыбаться уголками губ скорбящим матерям, сестрам и женам, поддерживая их в горе и скорби, а потом еще и предлагать свои искренние соболезнования — дети, даже чужие, остаются детьми для нее, и в любом городе, на любой земле, хоть среди унылых американских домов, хоть на берегах полноводного Нила, они родные ей, близкие и беззащитные.
_
Гор не кажется ей слабым или нуждающимся в ее опеке; ему судьбой дарован путь сильного, уверенного и мудрого божества, но в его попытках вырваться из цепких лап обыденности, в которую они впали, и вернуться к Себе, Гору, который обутый в белые сандалии ступал по болотам Дельты и верил в собственную правоту, Убасте не видит ничего, кроме слабости и страха потеряться и увязнуть в серости нового мира.
_
Ей за него тревожно, хоть Анубис и просит оставить его в покое, уверяет, что брат знает, на какую дорожу ступает [как знала и сестра].
_
— Я видел Несерт, — словно кость бездомной собаке неожиданно бросает ей Гор; сам стоит лицом к окну, укутанный одеялом холодных солнечных лучей, и застегивает пуговицы на хлопковой рубахе, не находя в себе сил встретиться с Баст взглядом.
_
Хорус огромной глыбой стоит посреди пустой комнаты, заграждает свет и кажется Баст совершенно недосягаемым. На фоне нее, тощей и одиноко свернувшейся в один темный комок на расправленной кровати, он выглядит величественным, могущественным и пугающим.
_
Он — пламя охоты, огонь жизни, но в то же время — великий владыка небес и земной фараон. Из них всех Гор ближе к себе истинному, больше остальных напоминает о славных днях, проведенных на родных землях среди зарослей тростника у берегов Нила.
_
Для Баст Гор — игра контрастов; Хор — жар битвы и неистовая жадность до справедливости, и в то же время он — напряженные мышцы, боевая готовность и холод ночей в пустыне.
_
Бастет смотреть на него больно; сердце ее разрывается от тоски и тревоги. Она знает, как Хор достиг этого, как вернулся к жизни вне бестолкового существования на чужой земле, и сколько людей пали жертвой его страхов в гонке за тенью.
_
Она таких видела — они заканчивают одинаково.
_
— Мне плевать, — Баст знает, что он лукаво прищуривается и ухмыляется уголками губ, знает, что врет кошка, что скучает и ждет нерадивую сестру, шепотом в темноту ночей прося Сета вернуть Сахмет домой, в их искусственное пристанище, а утром Бааст молится Ра, верит, что тот слышит — они родные, они едины, он должен услышать, — и беззвучным криком солнцу просит наставить Сахмис на путь истинный, дать ей надежду и пробиться лучиком света сквозь непроглядную тьму, окутавшую все ее существование.
_
Гор смотрит на нее поверх плеча и умиляется, а потом своим прищуром будто спрашивает: «Ну кого ты обманываешь?».
_
А она отводит взгляд и понимает, что себя.
_
Отчаянно хочет забыть сестру также легко, как Секхет забыла ее — махнув рукой на прощание и счастливо подмигнув, развернутся одним солнечным вторником и бросить в лицо лаконичное «Мне надоело, прощай».
_
А потом пропасть среди желтых песков Невады, красных скал чужих пустынь и идти в диаметрально-противоположную сторону от тех, кто когда-то был семьей.
_
Баст случайно бросает взгляд на книгу, лежащую на прикроватном столике Гора, и тянется к ней почти инстинктивно, просто, чтобы отвлечься и перевести внимание на что-то более занимательное. Листает пожелтевшие страницы, рассматривает серые картинки и даже не пытается уловить смысл написанного или нарисованного; мыслями кошка за сотни миль от Каира с той, что пьет красное пиво и ненавидит обыденность.
_
— Она упивается мертвыми детьми и тем хаосом, что творится.
_
Убасте видит сестру — и ночью в лабиринте снов, и днем, закрывая глаза — потрепанную и избитую существованием, но от того довольную и счастливую, потому что в этом празднике крови и смерти Сахмис находит свою извращенную радость. И от этого Баст становится еще хуже; вот она, Несерт, в окровавленной одежде и с видом, выражающем голод, безумие и жадность, только протяни руку и сразу коснешься ее мягких локонов, подаренных самой темной февральской ночью.
_
И Баст протягивает руку, а в ответ на этот жест Секхет льстиво улыбается и уходит в темноту.
_
Иногда Бастет кажется, что она видит Ее — в толпе, среди невинных, но опороченных и измазанных в чужой крови детей войны. Яркое пятно на фоне серой толпы, внимающее только своим демонам, идущее только за своей тьмой. В такие дни Бастет сжигает изнутри отчаянное желание ошибиться, потому что замечать Сахмис посреди раненных, покалеченных, брошенных, разбитых и унылых людей ей не хочется.
_
Сахмис — война, разруха и смерть, а у Баст нет сил уже, чтобы навязывать сестре свои порядки и быть окруженной хаосом. Тот прав, Несерт не первая сотня лет идет, она в состоянии распоряжаться жизнью так, как ей вольно.
_
— Не хочу ее видеть. В этом доме не место кромешной Тьме, и без того холодно, — лги себе. И может быть станет легче; возможно, пройдет и чувство вины, не глубоко вонзив острый нож меж ребер.
_
Гор садится рядом; под ним старенькая кровать заметно прогибается и поскуливает — пружины уже не те, ржавые. Убасте обнимает его со спины, жмется так, словно хочет врасти в него, стать единым целым с Хорусом и разделить с ним тепло, которого ей то не хватает, то слишком много для одной.
_
— Выглядит она, правда, паршиво.
_
И Бастет ли не знать об этом.
_
США
тонкая грань между XX и XI в

Бастет даже не пытается скрыть слезы; солеными реками отчаяния и страха они текут по ее лицу, и она нервно и резко смахивает их тыльной стороной ладони, только когда ловит удивленные и испуганные взгляды посетителей старой душной забегаловки на углу забытого всеми городка.
_
Тот был неправ, впервые за столько веков. Эта потерявшая остатки сознания одичавшая сука не понимает, что творит — у Баст нет ни сил, ни желания называть ее сестрой, хоть как-то признавать с ней родство, которое она трепетно хранила в сердце и всеми способами пыталась сохранить всю свою сознательную жизнь. Сейчас Сахмис для нее уже та сука, ступившая на сколькую дорожку детоубийства, и ей больно, тяжело и физически плохо от одного лишь понимания происходящего.
_
Гадкое чувство обиды и вины обвивает ее разум серыми кольцами дыма, затуманивает его и очень медленно погружает в бессмысленный самоанализ, заканчивающийся уже несколько последних лет только одним тупым вопросом.
_
Зачем?
_
Еще где-то в начале прошлого столетия она перестала понимать, что именно движет Секхмет — что происходит в ее голове, что заставляет ее делать то, на что она идет. Неужели в ней действительно не осталась ни частицы от той теплой целительницы, той изящной Несерт, воспоминания о которой временами мучают Баст в приступах самобичевания?
_
Баст смотрит в ее глаза и не видит  н и ч е г о.
_
В зрачках Сахмис лишь острые грани вечного льда и беспросветная тьма, а в закатных лучах солнца она замечает, как извращенная и чуждая Баст скука плещется в глазах Сехмет.
_
— Какого черта ты творишь?
_
Убасте борется с дичайшим и безумнейшим желанием схватить кошку за шею и придушить, раскроить череп и взглянуть наконец на мозг Войны, утолить праздное любопытство и понять: а мозг ли ею движет вообще? Ей хочется протиснуть когтистую руку меж ребер сестры, увязнув в черной жиже, что течет по Сахмис вместо крови, и вытащить ее сердце — удостоверится, что та не вырвала его себе самостоятельно вместе с чертовым серым веществом, чтобы окончательно сбросить с себя оковы всего человеческого, светлого и необходимого для сосуществования в этом мире.
_
Доказать себе, что меж ребер у Сехмет еще что-то бьется, что не гонит по ее венам грязь, смешавшуюся с останками солдат, и кровь погибших обычная губка, пропитанная смолой.
_
Баст трясет.
_
Перед глазами — устланная грязной холщовой тканью школа. Разгромленная столовая, обстрелянная библиотека и перевернутые верх дном кабинеты старшей школы; и на каждом углу вереница тел, накрытых единой, бесконечной простыней в попытке скрыть содеянное, упрятать произошедший ужас, словно смести его пылью под ковер.
_
Баст видела их — и маленьких девочек, перед смертью сжимавших руки друг друга, и рослых парней в баскетбольной форме, рядом с которыми жутким месивом лежали учителя. Парад мертвецов в аду посреди маленького городка с недавно обретенной славой.
_
Она едва ли не бросилась к одному из тел, чуть было не стала оплакивать ребенка второй раз; Убасте с раздирающим криком хотелось пасть на колени перед мальчишкой, обнять его за тонкие детские плечи и тихо-тихо шептать на ухо: «Я здесь. Все хорошо. Все будет хорошо. Я здесь». Татуировка на левом запястье остановила ее — у Маахеса такой никогда не было.
_
И это же заставило вспомнить Бастет о сестре. О той, что так спокойно сидит в закусочной за сальными столиками и с искренним интересом смотрит новости — наблюдает, как одно за другим тело выносят с места происшествия; как приносят соболезнования семьям погибших и обещают выяснить причину массового убийства в старшей школе, начать расследование.
_
О той, чье тело за столько лет стало рекламой сотен тату салонов.
_
Как же Баст ее ненавидит в этот момент. Она, теплая и солнечная, любимица Ра и хранительница очага, готова пролить кровь сестры и четвертовать ту, повторить историю Сета и Осириса с той лишь разницей, что Баст не собирается нырять в бездну безумия Сахмис, не планирует перенимать у нее болезненную привязанность к красному солнцу и кровавым рекам.
_
Она устала спасать бестолковую дуру и умолять ту вернуть ей Тьму, в ней уже не осталось ни надежды, ни веры.

+3

3

https://i.imgur.com/EbfWwy3.gif https://i.imgur.com/n56weeH.gif
WHAT IF GOD SMOKED CANNABIS? HIT THE BUNG LIKE SOME OF US?
DROVE A TIE-DYED MICROBUS & SHE SUBSCRIBED TO ROLLING STONE?

В машине играет радио.
_
В её машине неизменно играет радио. Неважно какая станция, главное что играет — какие-нибудь “Кранберри”, “Нирвана” или что там может играть в машине на сотой миле пути. Что-то, что задаёт настроение — помеланхоличнее и погрустнее. В идеале — минусовка. У неё в бардачке шесть старых кассет — все без слов, просто музыка.
_
Наверное, чтобы послушать, когда утомляет диктор.
_
Её зовут Ребекка (конечно “Бэкки”) и её знает вся страна. Ведёт утреннюю программу на популярной волне, говорит про новости, смеётся в эфире. Смеётся гнусаво, заливисто, взахлёб. А затем, затем набирает побольше воздуха (отворачивается от гостя напротив — какой-нибудь телезвезды или рок-идола, — улыбается, кивает технику за тонированным студийным стеклом) и говорит:

“О погоде на этот час!”

Или:

“Новости на <неразборчиво>. О чём говорят в мире?”

И тогда её перебивает реклама из впопыхах записанного в гримёрке джингла на десять секунд. Плюс ещё пять — на музыкальную вставку и заливистый смех взахлёб.

_____<…>

В машине пахнет дурью, дезодорантом и отвратительным ароматизатором с ванилью. Он болтается на корявой пластиковой ножке зеркала заднего вида — выцветшая, растянутая резинка с коричневой игральной костью. Вместо привычных белых пятен — улыбающийся смайлик. Смешно.
_
Если потрогать его — пальцы долго пахнут ванилью, больше похожей на химическое оружие времён Второй Мировой.

“Поговорим о погоде,” — улыбается Бэкки.

“Поговори со мной о простых вещах,” — возражает война.
_
О простых вещах — о погоде мы знаем. О простых вещах — на дворе апрель, который скорее сентябрь, и над Виргинией нависли свинцовые тучи. Они такие… Хмурые? Угрюмые? Холодные, будто в рот воды набрали. Поговори со мной о простых вещах:  о том, что в бензобаке топлива только до ближайшего городишка (Блэксвуд? Блэксмит?..), о том, что желудок урчит от голода и прилип к позвоночнику, что глаза запали и лицо посерело…

“Больше зелени в рационе — залог здорового цвета кожи!”

Да-да, Бэкки, я знаю. Зелень она всегда пригодится.

Вначале есть дюна.
_
Дюна рыжая, что закатный луч, и золотится отдельными песчинками в свете солнца, которого здесь неоправданно много. Где находится таинственное “здесь” тоже сказать затруднительно. По правде говоря, здесь лучше вообще не говорить. Это лишнее.
_
Дюна шуршит и над ней появляются две пары смуглых, почти чёрных ног, масляных от выступившего пота. Жар здесь напоминает сильные руки, отжимающие выстиранное льняное полотнище в Нил (Нил?… Нет, это было позже). Только ты — это полотнище, а солнце — те самые загорелые, обязательно горячие, жёсткие ладони. Кто-то отжимает тебя, точно посеревшее от множества стирок полотенце.
_
Приятного мало.
_
Ноги тем временем неловко переминаются на месте.
_
На дюне что-то растёт. Это что-то напоминает верблюжью колючку, прожившую несколько сотен эпох, пережёванную случайно забрёдшим на дюну кораблём пустыни и выплюнутую им не сходя, так сказать, с места преступления для того, чтобы прожить ещё несколько тысяч эпох. Возможно, такова планида, и цикл восхода и заката злосчастной колючки заключён именно в этом — в том, чтобы чахнуть от жара, оказываться пережёванной, выплюнутой, чахнуть от жара…
_
– Она уродливая.
_
– Она слабая.
_
– Сет, Сохмет, отстаньте. Она живая, — Бастет прикрывает руками с тонкими длинными пальцами разнесчастный росток. Кажется, спасительная тень от несообразно ломких, хрупких рук нескладной Убастэ — последнее что нужно помирающему растению. Оно словно молит о том, чтобы солнце наконец прикончило его.
_
Бастет сидит на горячем песке перекрестив лодыжки и строго выпрямив спину. Ей не больше одиннадцати…

Стоп. Нет, не было такого. Какие одиннадцать? Откуда это…? Бэкки, я прошу, говори со мной о простых вещах.

… Ей не больше одиннадцати на первый взгляд. И она такая же масляно-чёрная, как лодыжки Сохми и мосластые колени Сутха. Она худенькая и высушенная солнцем, она отчаянно напоминает… Напоминает что? Бастет закрывает ладонями кривой, пожухлый стебель многострадального творения и смотрит на Сохмет и Сета сердито-сердито, плотно сжав губы и насупив брови.
_
– Но она же мёртвая.
_
– Она растёт, а значит она живая, Сута.
_
– Кто растит зелень на песчаной дюне? — спрашивает Сохми и складывает руки под грудью, — Тут нет воды, плодородной почвы и животных, которые сделали бы существование этой колючки осмысленным. Никто не посмотрит на неё и не скажет как она прекрасна.
_
– Уродлива.
_
– … Никто не вырвет её, чтобы показать детям. Никто даже не съест её, потому что кому нужна старая колючка?
_
Бастет смотрит на сестру снизу вверх. У той осуждающее лицо — насколько вообще применимо слово “осуждающий” к львиной морде. Ей тоже, кажется, не больше одиннадцати. Сута младше и норовит засыпать творение Бастет золотым от солнца песком. Сута вообще буйный и никто не знает откуда он взялся.
_
По правде говоря, никто не знает откуда кто взялся. Они просто есть и всё. Как дюна. Как колючка на дюне.
_
Сохмет отгоняет прочь неуместную философию — они с Сута пришли поглазеть на Бастет с её дурацкими затеями, а не рассуждать о высоком. О высоком любит говорить Ø Т Е Ц и вот когда Он начинает, то Его уже не остановить. Он говорит и говорит и говорит… А тут, смотри-ка, колючка.
_
– Слушай, отстань. Иди куда шла.
_
– А если я шла к тебе? — Сохми чуть щерится и перетекает из одной сущности в другую. Львиная шерсть на её плечах слегка топорщится и она встряхивается всем телом, от загривка до крестца, отчего песчаная клочковатая грива в пятнышко становится ещё более лохматой и нелепой. Сохмет смотрит с предубеждением.
_
– Тогда не мешай, — серьёзно отвечает Бастет.
_
– Это слабая колючка. Принеси воды и вырасти новую.
_
– Не учи меня, Сохми, — мягко возражает кошка и дёргает ухом. Уши у неё острые и чёрные-чёрные, на просвет на солнце видны прожилки сосудов и смугловатая кожа — даже под короткой тёмной шерстью она загорелая и солоноватая, если лизнуть шершавым языком.

Бэкки, такого не было. Не было звериных голов и коленок, и колючки никакой не было! Откуда вообще у богов коленки?! Что за чушь ты несёшь? Всё было совсем иначе — в самом начале было темно, холодно и…
_
И?
_
Я не помню.

Босая пятка Сета наступает на колючку и вдавливает её в песок. Слышно, как хрустит стебель под его ногой — хруст похож на вздох облегчения и отчаянный вопль одновременно. Баст отшатывается и шлёпается назад, на локти, спешно отползает. Кажется, это она кричала.
_
– Вот, я поправил твою старую колючку, — насмешливо говорит Сута, — Теперь тебе не нужно закрывать её от солнца и растить на сухой, бесполезной дюне.
_
На пятке у Сутеха — маленькое пятнышко крови. Красно-рыжей. Она впитывается в песок быстрее, чем успевает запечься от жара, а к испачканной босой ступне липнут мелкие песчинки. Ты никогда не замечала, что пятки и ладони у твоего брата светлее остальной шкуры? Но не светлее его головы.
_
Он будет хромать.

“Это глупо,” —  сообщает радио война и откидывается затылком на подголовник. Радио, на самом деле, давно уже молчит, а в прокуренном салоне играет инструментальная версия чего-то от Криса Корнелла и компании. Ей кажется, что именно этому треку от Криса не хватает вокала, но кассеты с голосом у неё нет. Жаль.
_
Позади, в туманном апрельском мареве вспыхивают два красных проблесковых огня и коротко рявкает полицейская сирена. Ах ну да, конечно, что ещё могло бы отвлечь от самокопания столь эффективно, как не штраф за превышение. Война машинально бросает взгляд на спидометр, уверяет себя в том, что не выжимала гашетку в неположенные шестьдесят миль в час и сбрасывает сначала до пятидесяти, а после вовсе до нуля, притираясь к обочине.
_
Уже когда полицейский седан обгоняет её “Форд” на полкорпуса, Сохмет прощается с наивной мыслью “а вдруг не докопаются”. Докопаются, обязательно докопаются — это сразу заметно по походке офицера (“вразвалочку”, как же иначе) и самодовольной ухмылке на роже. Ему не больше двадцати пяти. У него нет жены, но есть маленькая дочь. Он платит алименты, но иногда уклоняется и тогда его бывшая подружка начинает звонить шерифу, а тот вызывает Мэтта на ковёр и всыпает ему такой звёздно-полосатой справедливости на погоны, что Мэтту хочется вздёрнуться и никогда больше не приходить в участок.
_
Они разошлись после того как Сандра застала его с коллегой из Роанока на рождественской вечеринке.
_
Мэтт компенсирует. Сублимирует. Выдаёт себя за то, чем на самом деле не является.
_
Он почти симпатичен войне.
_
Одной рукой та прячет в бардачок недокуренный косяк, а второй остервенело щупает ванильный кубик с издевательски ощеренной ухмылкой. Руки у неё пахнут сладкой ванилью и машинным маслом. И Второй Мировой, разумеется.
_
“Проблемы, офицер?”, — Сохмет почти запинается, потому что ей хочется назвать его Мэттом, а под значком нет имени. Только фамилия. Она не должна знать его имени. Она не должна знать, что он кричит по ночам. Она не должна знать, что он любит бурбон с колой и яблочные сигариллы. Господи, Мэтт, ты не гей, ты пидор!
_
“Стёкла запотели,” — говорит Мэтт и опирается локтем о приоткрытое окно “Форда”. Заглядывает внутрь. Стёкла в самом деле запотели — как же им не запотеть при такой-то влажности и горячей печке внутри. При том, что война пьёт виски, вынимая бутылку из-под водительского сиденья прямо на хайвее, на скорости под сотню миль в час.
_
“Есть такое,” — соглашается Сохмет и поправляет авиаторы на носу, — “Дождливо сегодня.”
_
“И то правда,” — Мэтту очень хочется выслужиться. Мэтт, ведь законопослушные американские граждане (не война) тебе зарплату из своих налогов платят. — “Можно документы?”
_
“Разумеется,” — пропахшие ядерным ароматизатором когтистые пальцы передают ID-карточку через окно. На фотографии она на себя не похожа — кудряшки, перехваченные красным платком, зубочистка в уголке рта, глаза… Улыбающиеся. Это фото из тех, что сделаны вместе с Сетом.
_
“Вы помрачнели, Рут,” — растерянно бросает офицер и принюхивается, — “Голова не болит от такого сильного запаха?”
_
Войне хочется прописать ему в морду. Очень хочется, но нельзя. У неё на заднем сидении сумка с сорока килограммами разнообразных вооружений — от “Глоков” до ручных гранат и пластидных шашек. С-4, к слову, отпадно пахнет миндалём, поэтому если принюхаться повнимательнее, то может показаться, что у войны в салоне филиал кондитерской. Ей просто хочется убраться куда подальше.
_
“Я люблю сладкое,” — нехотя роняет Рут-Сохмет, потом заговорщически опускает неуместно чёрные в апрельской стыни очки и подмигивает полицейскому. У неё густо насурьмленные, красноватые глаза и рваная чёлка, острые скулы, искусанные губы. Мэтт таких часто видел, когда яблочно дымил на верхнем ярусе в клубе. Измученные, избитые, не понятые. Как много общего, а? Общество.
_
“Слушайте,” — говорит Рут-Не-Такая-Как-Все, Рут-Не-Спавшая-Всю-Ночь, Рут-Уставшая-От-Людей, — “Офицер, у меня в баке всего пара литров. Я не знаю как до города доберусь и доберусь ли вообще, я не спала с самого Гринсборо и просто дьявольски хочу напиться, лечь и уснуть.”
_
Мэтт молчит. Мэтт отлично знает, что напившись Рут скоре всего пойдёт кутить в студенческий кампус в Блэксберге, а потом не проспавшись снова сядет за руль. Потому что в Блэксберге никто никакую Рут не ждёт.
_
“Я правда выпью это залпом и лягу спать,” — она достаёт из-под сиденья бутылку с “Джеком” и встряхивает третью небогатого остатка. Чешет в затылке. — “Ох, чёрт…”
_
Мэтт мягко забирает у неё недопитый пузырь и возвращает права.
_
“Пообещай, Рут.”
_
“Хрен с вами, офицер Я-Разрушу-Твой-Вечерсон. Обещаю.”

_____<…>

Говори, Бэкки. Про погоду, про апрель за окном. Про офицера Мэтти Стивенсона, который разошёлся с женой, потому что та думала, что его дерёт какой-то Ричи из Роанока по пятницам и субботам, когда пересменок. Про мой “Джек Дэниэлс”, который офицер Стивенсон забрал себе под клятвенное обещание лечь спать в Блэксберге. Про то, какой “Форд” вонючий и старый, и как он пропах табаком, травкой, как провонял миндальной взрывчаткой и оружейной смазкой. Про то, как руки у меня уже не трясутся, а хорошо бы.
_
Ты говори, Бэкки. Говори.

“За окном понедельник, шестнадцатое апреля. С вами Бэкки и вы на <неразборчиво>. В Виргинии переменная облачность, небольшие осадки.”

Из пуль.”

– Кто из вас это сделал?
_
Голос у бога Солнца и всея сущего напоминает громовой раскат и выдох земной тверди, напоровшейся на скалистый утёс в вечном недвижимом океане Нун. Он напоминает шорох песка, ссыпающегося с кромки бархана и тихий шёпот тени, наползающей из-за этой самой кромки, когда влекомое Его волей солнце опускается чуть ниже по небосклону.
_
Ирония ситуации в том, что Сохмет видит колени Отца. Умасленные и худощавые, сверху их прячет белое льняное полотно схенти. У Него очень простые одежды вопреки ожиданиям культурологов и киноманов — Он вообще очень простой и невозможно сложный одновременно. Попытки описать его мысленно складываются в череду нелепых образов и оттого Сохми становится ещё смешнее.
_
На самом деле она просто пялится вниз, потому что вверх посмотреть больно и не хватает духу. А надо.
_
Это только Гор может смотреть на солнце не щурясь. Младший, глупый и несмышлёный. Слабый. Ему можно, а ей нельзя. А надо.
_
Режет глаза. Остро режет глаза — солнце заливает то, что по сути её Суть и это напоминает расплавленное золото в глазницах.

Не было такого, Бэкки. Глазниц не было и коленей не было. Не бывает такого у богов в изначальной форме.
_
Ты слишком много думаешь.
_
Я пытаюсь вспомнить.

– Мы это сделали, — говорит Сохми и Ра скрещивает руки на груди. Она у Него огромная, чёрная, словно выточенная из вулканического базальта. — Я и Сет. Мы пришли на дюну к Бастет и сломали её колючку.
_
Ра молчит. В этом молчании Сохми улавливает лёгкую похвалу, мол “молодец, ведёшь себя как старшая. Покрываешь младшего.” То, что колючку растоптал Сутех Отец разумеется знает. Он даже знает, что Сутех сказал в тот момент и что подумал. Он знает, что чувствовала колючка, сам Сет и даже отшатнувшаяся в ужасе Бастет.
_
Сохми горделиво вскидывает голову и плотно сжимает челюсти. Конечно Ра знает, что она думает.
_
– Потому что колючка была старой, сухой и слабой. Бастет растила её на дюне. Ничто не растёт в красных песках.
_
– Если Бастет вырастила в красном песке зелёный стебель, значит что-то да и растёт, Нэсерт, — мягко обрывает её Отец. Они вновь стоят на злосчастной дюне и в ногах у них много раз осуждённая жухлая колючка. — Исправь.
_
Сохмет смотрит на него сердито и на загривке у неё топорщится недовольным клочковатым облаком подростковая львиная шерсть. В крапинку. В тёмное пятнышко. Чтобы не видно было среди песков. Наощупь она жёсткая с мягким подшёрстком. Её можно почесать и пропустить сквозь пальцы.

Чушь собачья.

– Я не смогу исправить то, что изначально было корявым, — говорит львиноголовая и отворачивается на полкорпуса. Колючка в тени четырёх богов не подаёт признаков жизни, а Бастет, кажется, готова разреветься.
_
– Я дал тебе имя…
_
– Ты дал мне тысячу имён.
_
– И одно из них — Нэсерт, — монотонно начинает Ра, — Тебе известен его смысл?
_
– “Пламя”.
_
– Точнее.
_
– “Один единственный язык пламени”.
_
Ра заставляет её посмотреть прямо на солнце. Можно было бы сказать, что это больно, унизительно и испепеляет самую суть…

… Точно так. Это больно и унизительно!

… Но это заставляет видеть мир чище. Ярче. Словно Сохми теперь Гор и может смотреть на солнце, не прикрывая глаза рукой.
_
– Что есть Нэсерт?
_
– Это я.
_
Сохми садится на дюну и скрещивает ноги на манер Бастет. Солнце нависает прямо над ней и оттого тени кажутся несущественными, нематериальными. Теней словно бы нет. Сохми ждёт, что Он попросит её растолковать имя. Что Он попросит её начертить серех и имя внутри. Вот же, Хорус, чтоб тебе пусто было! Кем бы ты ни был, всё равно окажешься под соколом, венчающим титульный лист.

У птиц есть дурная привычка гадить в полёте, Бэкки. Ты знала?

Сохмет пробует и так и эдак. Колючка упрямо тлеет, вспыхивает и чернеет, как уголёк. В конце концов она просто рассыпается в пепел и Бастет, спрятавшаяся за отцовским схенти, хлюпает носом на человеческий, смертный манер.
_
– Я не могу исправить изначально поломанное.
_
– Можешь, — Ра присаживается рядом и его черные, сухие колени не дают Сохми покоя. Первый фараон божественно терпелив и непоколебим, что утёс, об который ненадолго споткнулся новорожденный мир, прежде чем начать говорить его голосом. — Суть исцеления не в возвращении к прежней форме, а в воссоздании Замысла.
_
У него горячие и сухие ладони — жаркие и узкие, как тростниковые листья. Как и босые пятки Сохмет, как пальцы Сета или изгвазданные писчими чернилами ладошки Джхути, эти руки светлее на внутренней стороне и темнее на внешней.
_
Ра перехватывает её за запястья и просит зачерпнуть солнце. Затем роняет капли такого холодного, жидкого света Творения на пепел и красный песок, на кромку дюны — и замыкает ладони Сохми на том, что некогда было бастовой колючкой.
_
– Подумай, — говорит Солнце, — Какой она должна быть?
_
– Зелёной.
_
– А разве она была зелёной?
_
– Живой? — Сохмет сомневается, ёрзает, но думает дальше. Выдаёт: — Уместной.
_
В ней и для неё эта колючка становится абсолютом. Какой должна быть колючка, проросшая на красной мёртвой дюне? Разве суть её в кривом изогнутом стебле, пожухшем и высохшем на полуденном солнце? В том, чтобы заблудший караванщик накормил этой дрянью своего отощавшего верблюда?
_
Бастет смотрит на неё обиженными янтарными глазами и Нэсерт кажется, что вот она — Суть. Замысел.
_
У розы пустынь — яркие лепестки, похожие на солнце в зените, и стебель, точно маленькая глиняная бутылка. Зелень скудная, плотная, её не так много, как много янтарно-золотистых соцветий с искрами яркого кармина ближе к сердцевине. Роза пустынь — много веков спустя люди назовут её звездой Сабинии и будут выращивать в горшках на окнах застеклённых высоток зело потерявшие в красоте, жалкие пародии на неё — белые, розовые, красные…
_
– Это из моей пятки, — говорит Сута, примостившийся рядом, — Там было красное.
_
– Я такой её придумала, — отзывается Бастет, — С красным.
_
Сухой ветер над дюнами треплет верблюжью колючку с красивым титулом розы пустынь. Она всё ещё кажется Сохми неуместной и слишком яркой на красном песке — слишком зелёной и солнечной. Она не подумала, как цветок не замёрзнет в ночи, когда песок остывает настолько, что даже ящерицы в крепкой броне выбираются на поверхность, чтобы не замерзнуть насмерть. Она не подумала как он будет выживать в сухой сезон, кто разнесёт его семена и как назовут его учёные люди.
_
На самом деле она даже не придумывала его. Она его воссоздала.
_
– Что есть Нэсерт? — спрашивает Ра.
_
– Исцеляющая.

А ты знаешь, Бэкки, что офицер Стивенсон выпьет мой виски ещё до того как закончится его смена?
_
“Проблемы начинаются не тогда, когда кот заговаривает с тобой,” — гласит замечательная человеческая шутка про шизофрению, — “А когда ты начинаешь коту отвечать.”
_
Сохмет останавливается под красным сигналом светофора и подпирает скулу кулаком. Без Бэкки и её утренней программы в салоне скучновато, без алкоголя — откровенно дерьмово. Она ловит себя одновременно на двух мыслях — на той, что про шизофрению и котов (войне кажется, что она перешла на новую стадию этой бесподобной хохмы и начала задавать коту вопросы, обижаясь, когда тот медлит с ответом) и на той, что по-хорошему можно проехать городок насквозь, завалиться в местный небольшой бар и выцыганить у парня за стойкой бутылку какого-нибудь дурного “Джеймсона” или что там подают в забегаловках на окраине.
_
Мысль про шизофрению кажется Сохмет смешной. Мысль про виски — обнадёживающей.
_
Она выкручивает громкость магнитолы на максимум, закрывает окна и достаёт из бардачка косяк, так благополучно забытый после встречи с офицером Хренлинсоном. Роется в кожанке, хлопает себя по груди — отыскивает зажигалку завалившейся за подкладку куртки. Ещё минуты полторы уходит на то, чтобы выудить металлическую “Зиппо” из решительно непролазного лабиринта швов и швейных лакун. То, что красный сигнал светофора давным давно сменился на зелёный, войну нисколько не волнует. Она закуривает, прикусывает горчащий на языке джойнт и трогается с места, когда вновь загорается запрещающая индикация.
_
О вопиющем нарушении правил дорожного движения не помнят даже местные. Их попросту нет на перекрёстке в полдень апрельского понедельника.

_____<…>

А давай представим, что всего этого не было?
_
Давай просто возьмём от начала времён, отрежем и запрёмся в ничто. Давай я представлю тебя, Бэкки. А?
_
Косяк дотлевает слишком быстро и кажется прогорклым, как подгоревший на сковороде жир. Сохмет думает, что это дрянь-трава и надо попросту добавить бурбона. Всякое дерьмо лучше с бурбоном — это ещё Сет так сказал. И показал. И тысячу раз доказывал после того, как показал впервые.
_
Открытка от Сутха красуется винтажным затёртым краем на торпеде “Форда”. Сохмет затыкает её в одну из щелей вентиляции и потому симпатичный вид на Вегас среди пыльной Мохаве очаровательно трепещет, когда войне в голову вступает мысль проветрить кумар в салоне. Можно сказать, что открытка потасканная. Засаленная. Такой она пришла от Сета — война добавила ей только пару пятен, когда ровняла кокаин на подарочном издании какого-то исторического справочника. О Древней Элладе.
_
Я покажу тебе невиданную пустыню!”, — гласит лозунг на открытке.

– Ты похожа на камень, — говорит Сутх.
_
– Я и есть камень, — нехотя отзывается Сохмет.
_
Она сидит на буруне всхлестнувшейся над золотым морем дюны и не делает ровным счётом ничего. Солнце бликует на плечах и груди, на животе, рождая странные масляные отсветы, какие, бывает, возникают, когда свеча озаряет наполированный до блеска венец металлического идола. Она словно из песчаника. Как скала. Сет незамедлительно озвучивает догадку.
_
– .. Я есть камень и песок, что его точит. Я есть красный ветер и золото восхода. Я есть пламя. Я есть металл. Я есть Могущественная.
_
– Тебе песок в ухо забился.
_
– Я знаю. Не трогай, — Сохмет лениво дёргает упомянутым ухом и слегка морщится, отчего опасно накренившийся язык бархана под ней осыпается скудной горстью песчинок в тень нависшей дюны. Предзакатные лучи выкрашивают пустыню в розовый и косо лижут кромку лениво переползающих с места на место холмов. Они напоминают сонных исполинских змей, задремавших на солнце и занесённых песком. Возможно Апеп — такая же змея?…
_
– Что ты делаешь?
_
– Я думаю.
_
– Ра говорит ты и без того много думаешь, — Сет шмыгает носом, — Это Он тебе сказал сидеть здесь?
_
– Да.
_
– И о чём ты думаешь?
_
– О том, что песок, попавший под схенти, на вкус похож на морскую соль. О том, что солнце на закате холодное, а не горячее. О том, что у Отца смешные коленки.
_
– Они правда смешные. Зачем нам коленки?
_
– И о том, что колючка Бастет загнётся в первом же самуме.
_
– Точно!
_
– Что ты хотел, Сутх? — Сохмет не открывает глаз, но что-то в её сущности тянется в сторону, к собрату. Она ощущает его как саму себя. Слова излишни. Всё начинается с дюны.
_
– Бросай думать, — говорит вслух Сута и Сохми нехотя размыкает веки, — Пойдём, я покажу тебе невиданную пустыню.

Пра-виль-но”, — говорит она по слогам и упирается лбом в руль “Форда”, — “Я делаю всё пра-виль-но.”
_
Война бьётся о рулевое колесо уже минут пятнадцать. Иногда отрывается, чтобы посмотреть налево, шумно вздыхает, закатывает глаза и повторяет ритуал с исступлением сумасшедшего, пальцем проковыривающего себе путь на волю из комнаты с мягкими стенами.
_
Сандра казалась болтушкой, похожей на Бэкки. Она подхватила её в том же баре, в котором располневший с годами Джо отдал войне бутылку “Джим Бима”. Он крепко обнял её “на дорожку”, предварительно узрев как война опрокидывает в себя три шота подряд и встаёт не пошатываясь. На самом деле, Джо спросил сможет ли она рулить, если возьмёт виски. Война сказала, что сможет попасть в глаз белке с двух сотен метров, стреляя с одной руки, даже если выпьет бутылку залпом и не закусывая.
_
Он просто попросил показать, а белки рядом не оказалось.
_
Сандра говорила и говорила и говорила, и от Бэкки её отличало то, что у последней, пусть додуманной вокруг одного только тембра голоса и искрометных шуток, наличествовала воистину львиная доля харизмы. У Сандры харизмы оказалось не в пример меньше, оттого несвязный поток бреда уже спустя полтора часа стал для войны утомительным.
_
“Правильно, ты слышишь?” — вскипает война, — “Мне лучше знать насколько продавливать сцепление и когда переключать передачу. Я за рулём, чёрт побери!”
_
“Милая, ты носишь стрижку гранж с естественным макияжем. Ты можешь говорить что угодно, но ты всё равно не будешь права.”
_
Ей хочется выкинуть её у первой же федеральной развязки и пускай как знает. Ей хочется заткнуть ей рот. Ей хочется вскрыть ей глотку, а Бэкки заливисто, взахлёб смеётся где-то за кадром. Бэкки улыбается оператору студии, машет ладошкой и допивает кофе из Старбакса.

“Твои синяки просто чудовищны,” — говорит словами Бэкки-обязательно-брюнетки блондинка Сандра, — “В Сейлеме есть прекрасная девочка-косметолог. Она сделает из тебя человека.”

“И что же ты, красотка из Сейлема, забыла в задрипанном баре на окраине Шосвилла?”, — язвительно интересуется война только затем, чтобы Сандра перестала лезть к ней в волосы пальцами и сосредоточилась на жестикуляции. Она говорит громко и активно размахивает руками, рассказывая.
_
“Я вообще из Роанока,” — поправляет Сохмет Сандра, — “Я искала клиента. Ну ты знаешь, понедельник, рано — на самом деле я заглянула похмелиться и подцепить кого-нибудь.”
_
“Так ты шлюха,” — прозревает война и оскаливается. Ну конечно она шлюха. Она больна настолько, что её вагину можно без преувеличения назвать цветком дьявола. Она занимается этим с четырнадцати лет. В семь к ней приставал отчим, а когда ей было десять его посадили и мать вышла за другого парня. Тот любил поколачивать как жену, так и падчерицу. У психологов есть умное название для такого поведения, но войну это заботит меньше всего.
_
“И знаешь, я не работаю там где живу. Ты же не осуждаешь меня?”
_
“Тебе кажется, что я тебя осуждаю?” — рассеяно интересуется Сакхет, сворачивая с федеральной трассы на 641-ое шоссе. На самом деле Сандра хочет, чтобы её пожалели.
_
“Нет, но большинство осуждает. Я привыкла. Отвезёшь меня в Пуласки?”
_
“Я еду в Блэксберг, милая, а Пуласки это полсотни миль на запад. Найдёшь кого-нибудь в баре на трассе,” — она подпирает висок татуированными костяшками и недолго они едут в тишине. Сохмет думает о том, что из Сандры бы вышла замечательная волейболистка, если бы мать отдала её в секцию, когда девочке исполнилось восемь. Она думает, что Сандра стала бы чемпионкой штата и наверняка попала бы в сборную страны. Сохмет думает о том, насколько мала и насколько велика война в каждом отдельно взятом смертном.
_
И Сандра, и Бэкки говорят так громко, что за их голосами не слышно истошного вопля мириадов срывающихся сражающихся душ.
_
“Заберись в бардачок,” — просит её Сохмет. Сандра минуту возится, открывая ящик длинными акриловыми ногтями (ломает безымянный на левой руке и добрых полминуты сидит с задумчивым видом, посасывая палец), а затем поднимает на войну странный взгляд.
_
“У тебя тут что, косяк лежал?”
_
“Прости, я скурила его за полчаса до нашей встречи. Достань кассету, какая больше нравится, и воткни в магнитолу.”

_____<…>

Бэкки, говори со мной о простых вещах.
_
Говори о том, как замечательно путешествовать автостопом. О том, как чудесны ночи в палатке под звёздным небом. О том, какие в Мохаве кактусы, какой алкоголь, текила. Говори о том, что мы все одинаковые — ты проходила. О гороскопах. О новостях. И вновь о погоде, Бэкки. Лучше уж так, лучше уж ты. Покажи мне пустыню. Покажи такую, какой я не знала и отродясь не увижу — моё время пройдёт, ты останешься. Бэкки с радио N. В черепной коробке.

“Львы сегодня думают слишком много о деловом,” — смеётся в ответ радио, — “Львам бы подумать не о мёртвом, а о живом.”

[AVA]http://i.imgur.com/rfSgCUR.gif[/AVA][SGN]I WAS LOST AND BEAT UP //// TURNED OUT, BURNED UP[/SGN][NIC]SΛKHMΣT[/NIC]

+2

4

https://49.media.tumblr.com/55e445a820317d4b822f6a54825af852/tumblr_nfb69zws4R1rgqb8fo5_250.gif
MAYBE SHE SITS & SMOKES A BUNG PRAYS FOR US?

– А всё же, о чём ты думала?
_
– О том, что ползучие дюны похожи на спящих под песком змей. О том, что у пустынных ящериц глаза сухие, как чёрный перец. И о том, что ты гнусавишь, когда смеёшься.
_
– Я спрашиваю о чём ты по-настоящему думала.
_
Они останавливаются на кромке бархана, изогнувшего горбатую спину под стать разъярённой кошке. Сегодня ветрено и солнце в закате переползает от розоватого в дымке к ярко-рыжему на краю горизонта, где бескрайнее море пустыни идёт волнами и преломляется на два цвета — чёрный и солнечный со скудной прослойкой багрянца, очертившего контур песков. Ветер сметает с дюн острые языки и заметает следы — т и х о. Где они прошли уже не отыскать тропы.
_
На ветру песок превращается в бесконечную красновато-золотистую вуаль.
_
– Я думала о том, почему ты наступил на колючку, которую вырастила Бастет.
_
Сет оборачивается на неё и хмурит белёсые брови. Он вообще странный — коричневый, что верблюжья шкура, перележавшая на солнце и оттого выгоревшая, точно кофейное зерно, но с белыми, ржавовато-платиновыми волосами, с невидимыми бровями, с прозрачными как солончак глазами. Чужой. Нездешний. Не их. И пятки у него светлые, и ладони, а ухмылка острее кривого медного ятагана. Он похож на пустынного шакала, натянувшего ослиную шкуру.
_
– Неважно, — говорит. Сохмет просто пожимает плечами. — Пойдём. Я покажу тебе кое-что.
_
И они идут. Взбираются на новую дюну, скатываются, откидывая вес худосочных тел назад и позволяя песку, что волне, нести их вниз, собираясь буруном под босыми ногами. Песок стынет к вечеру и уже не жжётся углями, приятно греет стопы. Сута останавливается на особо высоком бархане и рисует пяткой черту. Встаёт по одну сторону, старшую сестру ставит по другую.
_
– Что это?
_
Невиданные земли.
_
– Где?
_
– Вот здесь. Я стою в невиданной земле. В чужой земле.
_
Могущественная удивлённо оглядывается, топчется на месте и песок под ней осыпается, перетекает, струится красноватыми потёками. Это её пустыня. Это её красные дюны. На них ничто не растёт. Она касается ступнёй начерченной линии. Такими же можно писать имена на песке.
_
Сутх протягивает цепкую клешню, хватает Сохми за запястье и тянет на себя. Она делает шаг вперёд и теперь они стоят в невиданных землях по ту сторону черты вместе.
_
– Но ведь здесь всё точно такое же, как и там, где мы ходим из луны в луну, — задумчиво изрекает львица. Ветер треплет длинную клочковатую шерсть на загривке и позвякивает бронзовыми, медными, золотыми зажимами, хитро вплетёнными в подшёрсток на холке. Ветер подымается и порывами срывает с холмов наносы песка, норовя обнажить посохшую змеиную чешую.
_
– Ага. Не в этом ли суть?
_
Ветер подымается и Суть рассеивается. Сохмет рассыпается на ветру, как тот песок, что сорван с хребта дюны танцует и искрится драгоценной взвесью, пылью. Она блестит и песок тоже. Вздыхает поглубже и погружается босыми стопами поглубже в дюну, выкорчёвывая себя… До естества?

Ты задаёшь вопросы, Бэкки? Мне казалось, тебе понравилось рисовать этот образ. Он выходит ярким и броским, как натюрморт у шестиклассника. И столь же "правдоподобным".
_
Вечно ты споришь. Расскажи лучше, каково это?
_
Каково что?
_
Каково быть пустыней?

Быть пустыней значит… быть.
_
Песок — наносное, как время. Как ветер. Как змеиные спины в сущности барханов, перетекающих с места на место. В пустыне легко заблудиться. Легко потеряться. Легко потерять себя.

Вот ты и потерялась.

– Я нашёл здесь одну классную вещь, — говорит Сутех, когда они выныривают из заката. Можно сказать, что они влажные и сырые, и шерсть у Сохми топорщится больше обычного, мокрыми всклокоченными иголками, что у ехидны.
_
– Вещь? — она удивлённо ощеривается и становится приземлённее. Обыденнее. Привычнее. — Что-то неживое?
_
– Нет! Живое. Я нашёл себя, — загадочно улыбается Сута и скрывается за чуждым барханом, пригнанным сюда точно парус ветрами пустынь. Сохми нравится тишина её песков — и не тишина вовсе, а красноватое, багряное давящее гудение. Шелест переносимых следов. Запахи в раскалённом добела воздухе. Вездесущее солнце… Она — Солнце.
_
Сутех приносит тварь.
_
У зверя голова, два уха, четыре лапы с толстыми острыми когтями и раздваивающийся вилкой хвост. У зверя узкая морда (“рыло”, — про себя говорит Сохми), острые как бритва клыки и чёрные губы. Глаза краснющие, едва ль не полыхают изнутри, что тлеющие угли, а шерсть ржаво-рыжая, точно горбатые пески на закате. Зверь живёт в норе под дюной и явно не рад божьей воле, вытащившей его из норы очевидно за тот самый раздвоенный хвост.
_
В прикусе и длине клыков извивающейся в руках Сутеха твари Сохмет узнаёт что-то от волков и шакалов. Что-то от львов — в мускулистой сильной шее (“укусом может сломать хребет”, — думает). Что-то ослиное есть в непомерно длинных обвисших ушах, что-то от муравьеда в узком строении черепа и посадке глаз. Шерсть у зверёныша гладкая и короткая. Он бьёт хвостом и перебирает лапами — Сет держит щенка… Щенка? Сохми не уверена. Сет держит тварь на весу, прижимая к себе спиной, отчего удары когтей до него дотягиваются.
_
– Смотри, — говорит Сута, — Он — это я.
_
Нэсерт присаживается напротив, но не рискует протягивать руки к зверю. Само построение фразы её коробит и выбивает из колеи.
_
– Сутх, ты — это ты. Почему ты думаешь, что ты — этот зверёк? И где ты его взял, я прежде.. не встречала ничего…
_
– … Ты ничего подобного не видела раньше, да, — горделиво бахвалится Хаос, — В этом и задумка. Я же бог не-из-вест-но-го. Непонятного. Странного. Не такого как у всех! Вот он — это я.
_
– Ты дал ему имя? — спрашивает старшая.
_
– Неа, а надо? — Сет встряхивает щенка и перехватывает его поудобнее под грудиной. Зверёныш крысится, иначе не скажешь, и оскаливает полную острых игл-клыков пасть.
_
– Ну раз уж ты считаешь, что это ты… — примирительно тянет Сохми, — То можешь и назвать его в свою честь. Но вряд ли он это ты. Ты белобрысый, а он, гляди, рыжий как охра.
_
– Ой, вот не начинай! — рассерженный упрямостью сестры, Сутх меняется — будто ему песка в лицо бросили, — обрастает рыжей шерстью и щелкает пастью с двумя рядами острых зубов. Глаза у него красные, что твой огонь, а рыло узкое и острое. Уши, слишком длинные и обвислые у родича-зверя, у Сета-бога стоят торчком, будто кто их обрезал в щенячьей юности.
_
Он слишком порывист.
_
Ш.. Шу! — вскрикивает Сутех, когда щенок выворачивается из смуглявых рук вёрткой лаской и кусает его за запястье. Укус неглубокий, нестрашный — зверёныш спрыгивает в песок, ободрав когтями сутхово пузо, а затем бросается вниз, под красную дюну. От горизонта тянет холодом.
_
– Сута, стой!
_
На неизведанные земли наползает ночная тень. Становится зябко. Сохми подрывается за младшим братом, не разбирая дороги. С барханов нельзя бежать быстро — хитрюга-ветер подхватит тебя за руки, наделит обманчивой лёгкостью ноги и ты сам не заметишь, как кубарем покатишься с дюны, носом да ртом вспахивая песок. Да вот, хоть бы как дуралей Сутех — погнавшись за вёрткой рыжей тварью, тот огромными прыжками помчался вниз, утоп по самую щиколотку и повалился коленями в багровый песок, об острые, что наждак, песчинки ободрав кожу до кровавых ран.
_
– Сута! Вот же нелёгкая тебя понесла!
_
– Да всё… всё хорошо, — отмахивается тот, неловко выворачивает из-под себя ноги и шипит. Они сидят в тени выросшей над ними дюны, точно под огромной синеватой стеной. Она прохладная и колючая наощупь — как солнце, клонящееся к горизонту. Колени у Властелина Хаоса стёрты в мясо и по краям ран прилип острый жёсткий песок, блестящий в последних лучах будто гранёные бриллианты. — Вот так злая твоя пустыня.
_
Сохмет отрывается от спешного исцеления — тепло её рук сбывает на нет и в ранки-потёртости возвращается колючее ощущение повреждённой плоти. Она смотрит на брата сердито и зло — не надо было бегать с дюны! Не надо было вытаскивать зверя Шу (а это точно теперь зверь Шу — Сутх сам его так назвал) за хвост из глубокой норы! Не надо теперь винить её в собственной глупости — сам колючку растоптал, а я лечи его.
_
– Красный песок — жёсткий песок. Я тебе рассказывала. В нём ничего не растёт и никто не живёт. Он такой, потому что он — это я, — цедит она рассерженно, но возвращает ладони на разбитые колени брата. Тот неуместно жалостливо шмыгает носом и чешет рыжее рыльце неизвестного зверя. Сохмет смягчается, — Да будет тебе реветь, ты же сильный. Подумаешь — царапина!
_
Это и моя пустыня тоже, — задумчиво говорит Сет. Сохмет отчего-то светлеет и улыбается. Из поцарапанных коленей перестаёт сочиться сукровица, но руки у львицы всё равно красные-красные, перепачканные в крови, лимфе и пепле — она, кажется, прижигает раны вместо того, чтобы воссоздавать первичный Замысел.
_
– Твоя. И зверь теперь тоже твой. Ты назвал его Шу.
_
– Шу, — Сутех перекатывает имя на языке и оно кажется чем-то похожим на сухую рисовую лепёшку, — Знаешь, а я могу сказать почему я растоптал колючку Бастет.
_
Им — шестнадцать.

Бэкки, ну что за дела?! Ты не устала, Бэкки, выдумывать чушь и лить её в уши — мне в уши, что застольный мёд? Ты в этом, Бэкки, похожа на…

Им шестнадцать. Сохмет отрывает смуглые, залитые солнцем ладони от локтя Сутеха. На ступенях храма пустовато, метёт песком ветер. Сет рыжий — с узкой головой непринятого, неприятного зверя Шу, с клыками и чёрными губами, со слюной и языком — длинным, как у муравьеда, раздвоенным.
_
Между ними черта — как тогда на дюне. Вот твоя пустыня, вот моя. Твоя красная, моя неизвестная — вот так и поделим.
_
– Я растоптал её, — говорит Хаос и Сохмет отступает на шаг, а он делает его в свою очередь. И вот они снова на одной стороне черты, и твоя пустыня — моя, только красный колючий ветер и песок-вуаль. Спины диковинных змей. — Я растоптал её, потому что ты этого…

_____________W̨̢̼͉͖͎̟̥̪̥Ḩ̨̢̠̟͉͍̼̗̯͇̜̪̩̯̠͈͔̩̯͚̩͚̞͖͜͜ͅO̡̢̨̖͉̗̖͕̖̜̯̠͚̪͕̰̺̹̩͍̯̮̟͚͔͈̻̳ ̨̧̡̡̹̼̖̩͈̳̭͉̲͇̖̪̼̤̗̻̭͙̗̖̲̘A̡̢̡̧̨̻͈̖̜̭̦͈̦̯̭͎̖̭̟͖̩̤̫̜͖͉̳͜ͅR̡̡̡̦̥̼̫͙̫̟͔̪̝̺̤̦̥̤͍̝̮̘̺͜E̡̹̼̪͍̤̰̜̗̘̬̻̤̠̖̹̦̲̞͈͍̘͇̟̭̗̝̱ ̨̧̧̪̹̠̩̝̱͖̯̞̱͈̯͎͎̭̙̝̙̠̥̱̝̩̰̮̘͚Y̡̧̡̠͔̩̻̞̬̱O̧̢̝͓͙̻̤̖͓̯͈͈̱̮̹̲̫̜̬̬̬̺͎͕̤̩͇̞͓͜ͅU̪̬̺̤̠̻͙̝̭̤̫̙͙͙̠̜͕͔͍͓̞̣ͅͅͅ ̧͓͉̼̙̮̜̫̯̜̜̫͉͈͔̝̜̗̫̱̖̱̬̼͕̲̻̮̼̰R̨̩͎̩̫͔̥̘̗̠͎͍̲̪͚͓̣͙̦͇̩̹̠͎͕͜Ȩ̧̢̡̣̥̞͙̘̪͎̙̺̟̹͎͕̞̦̼͈̬̮͈̩͈͜ͅͅA̢̡̨̜̻̟̣͕͓̠̞͍̤͈͈̗̳̲̠͉̖͖ͅͅͅL̢̨͚̥̤̦̦̫̫̞̼͖͉̜͔̯̝̘͍̹̥̼̬͍͈̬̥̝̬ͅĻ̨̨̧̨͙̗̟̗̬̩̙͔͕̠͓͍͖͕̜̹̦͚͉̖̗̮̦͜ͅY̡̧̡̠͔̩̻̞̬̱?̢̜͍͚̹̖̩̠̤͉
_
_




Стой, Бэкки. Стоп, довольно. Хватит с меня.
_
Мы договаривались — о простом. О понятном. Давай, говори, Бэкки, не моими словами и памятью, а твоими речёвками, отбивками, твоими рекламными слоганами — “Два по цене одного!”. Расскажи мне про чёрную пятницу, Бэкки. Про скидки. Про дождь в Аризоне, чёрт побери, про простые по сути вещи. Про то, как вермут пьют из чайных кружек с логотипом твоего “Липтон”. Про то, как в участке кончается виски — лажовый был “Джеки”, не так ли, Мэтти? И вечер лажовый, и бывшая твоя сволочь — ни звоночка под рождество, ни открытки. И дочь ты не видел… Была ли дочь? Ты не видел и фотки.
_
Говори же, Бэкки. Не про Сутеха — ты и имени-то его не знаешь. Не про пустыню. Давай, расскажи мне какие в Вегасе пробки, как в Нью-Йорке лажают биржи, как магнат повесился, как кассирша ушла к секретарше. Расскажи про то, где лучше менять резину. Как заправляться. Расскажи мне о том, как красивой быть, как блюсти здоровье. Расскажи мне о том, как лечить малокровие и как жить вообще в такой-то стране при такой-то власти.
_
Похвали президента, Бэкки. Поспорь в эфире.
_
А лучше давай начнём от нуля. Ты помнишь? Мы говорили.
_
Она смеётся. Заливисто и взахлёб. Она сидит на колченогом табурете, словно дитя престола на троне — на голове у неё корона.

– Ну давай, — говорит и закуривает, — Давай о простых вещах.

Война видит только её колени — гладко выбритые и бледные, не знавшие солнца от сидения в студии. Она живёт на дождливом Манхэттене. Носит строгие юбки, блузки, пиджаки с рюшами. Подчёркивает талию. Грудь у неё силиконовая — мать сказала в шестнадцать лет, что сиськи в женщине главное. Голос она тренировала перед зеркалом. Ритмику. Моторику. Артикуляцию.
_
– Ты похожа на Медию, — говорит ей Сохмет. Лица она всё равно не видит. В этих снах лица расплываются, точно гуашь по воде. Что виски в молочной гуще.

– Так ты хочешь про меня? Про тебя мы уже говорили, а зачем про меня? Ты всё знаешь.

И она снова смеётся. И рот у неё непременно красный, а следы от помады похожи на пластилин, налипший на дорогостоящие виниры.

– Про погоду, война? За окном апрель и осадки, плюс два.

Так они и сидят. Завернувшись в пространство, оторвав себе кусок от времени — ничего, только свет, поглощающий лица и курево. Бэкки обязательно курит. Пьёт свой кофе из Старбакса, дымит яблочной сигариллой.

– Хочешь виски? — спрашивает, — А, Рут?

– Давай, — Сохмет соглашается, — А ещё давай о понятном. О лёгком. Давай о том, что мы знаем. Без вопросов, без мыслей — вообще ни о чём таком.
_
Давай о полицейском участке в Блэксберге. О том какие шторы там не стираные и старые. О том, как в мужской уборной всегда пахнет морской волной, а в женской — шалфеем. Давай о том, как офицер Мэтти Стивенсон прячет мою, пустую уже бутылку у себя в шкафчике. Как гремят запоры, как щёлкает дверца. Давай о том, что фотография с Сандрой — беловолосой, — на той дверце у него на бумажный скотч прилеплена. Давай о том, что сегодня шестнадцатое апреля, Бэкки. О том, что на улице дождь и никто не ждёт Рут в Блэксберге. Только обещание лечь спать и бутылка крепкого.

– Хорошо, — пожимает тающими в дымке от сигарилл плечами Бэкки и на эти самые плечи осыпаются шоколадные кудри. Будто бы она распустила тугой пучок, делавший лицо скуластым и строгим. Но нет у неё лица.

Давай о том, что Мэтт Стивенсон никогда не был геем. О том, что Мэтт Стивенсон всегда любил девок и покутить, а Ричи из Роанока в его компании вечно был первой скрипкой. Давай о том, как они, Мэтт и Ричи, играли в бейсбол в школьной команде. Как Рич (он постарше) обдувал ему коленки, когда Мэтти падал на зелёной площадке. Давай о том, как он выбил первый в своей жизни хоум-ран и как Ричи тряс его за плечо, как они проиграли… Но победили. Давай о том, что они и целовались-то один раз, на спор (из праздного любопытства) и им не понравилось. Как они были плечом к плечу, нос к носу. Как дрались за девчонок. Как напивались вместе.
_
Рассказать тебе, Сохми, о том, что на той вечеринке и не было ничего? Что ей просто почудилось? Что она искала повода только бы развернуться да и уйти, бросить этого лоботряса? Рассказать ли тебе о том, что он себе кажется крутым в зеркале, этот офицер Мэттью Стивенсон, когда куртка на нём трещит, а ещё он просто любит яблоко и бурбон. И смотреть на девочек, когда те целуются? Рассказать ли о том, что не в каждом твоём — война, а?

– Отвали.

– “За окном вновь апрель и осадки. Плюс два.”

_____<…>

А виски и впрямь был лажовый, офицер Хренлинсон. Горчит на языке, солью оседает — ну ни дать, ни взять кот наплакал.
_
Война отшатывается на стуле, вытягивает ноги под столом. Свет здесь странный, точно бы в себя сам завёрнутый — как аномалия, как какое пространство из научной фантастики. А ещё она здесь совершенно одна — на столе с чёрной холщовой скатертью зеркало. И так уже кажется, что и не одна.
_
Кривое оно какое-то, это зеркало.
_
А перед зеркалом — черта из красного песка, насыпанная от щедрот, от большой души, с горками. Будто тот, кто сыпал песок, хотел выстроить замок или выстроил, но из песка влажного, а тот высох да осыпался — горками на месте башенок, неровными пятнами, краями щербатыми. Из зеркала смотрит сутхова рожа.

– Я сделал это, потому что ты этого хотела.

– Я в курсе.

– Я в курсе, что ты в курсе, просто напомнил.

Он разметает ладонями полосу из красного песка и вот они вновь на одной стороне. Хаос сидит на краю столешницы с чёрной запачканной скатертью, скалится и болтает ногами. Он такой долговязый, что Сохмет приходится развести бёдра, чтобы брат не испинал её кедами. Он завязывает тощие ноги в невообразимый кельтский узел, упирается в край стула носком и подпирает подбородок ладонью. Смотрит в упор. Нарочито.

– Знаешь, — говорит Сута, — Раньше тебя это хоть чуточку, но пугало. Мол, ты такое страшное дерьмо и дети тебя боятся.

– Дети и тебя боятся, — война лениво закуривает и откидывается на спинку стула.

– Я есть ты. Я часть тебя.

– Ты уверен?

– Ты споришь с галлюцинацией?

– Не в этом ли суть?
_
Сутех соскальзывает со стола и упирается ладонями в её бёдра. Наклоняется так близко, что она чувствует какой сэндвич он сжевал с утра и какой дрянью его залил для пущей кислотности и без того изъязвлённого желудка.

– Спорить ты любишь, война, — он улыбается, — Спроси меня.

– Хорошо, — Сохми смиренно пожимает плечами, — Что было раньше: война или хаос?

Твоя пустыня — и моя тоже.

– Ты повторяешься.

– Конечно я повторяюсь, я же твоя галлюцинация.

Сет целуется, точно прижигает губы сигаретным окурком.

– Ты в курсе, что я сильнее? — спрашивает внезапно зверь Шу и Сакхет видит его напротив себя — через стол. Сутех задумчиво перебирает в руках игральные кости, которые остро пахнут ванилью, миндалём и насмешливо скалятся из его пальцев.
_
– Ты — мой апофеоз. Ты не сильнее.

– Я сильнее.

– А-а, —война широко ухмыляется, — И не надейся.

– Ну давай, — Сутх зло дёргает чёрной губой на человечьем лице и под губой у него — два острых верхних клыка рыжего зверёныша, — Что тебя мотивирует?

– Нет, Сута.

– Что тебя мотивирует? Кайф? Удовольствие? Б Ø Л Ь? Хочешь я сделаю тебе больно?

Война закусывает губу и ещё разок повторяет, что завернулась в пространство с Бэкки у которой голые ноги и строгие юбки. Бэкки не порет девок кнутом, не стреляет в упор, не бьёт наотмашь. Бэкки — не Сет. Или…

– Может всё вместе? А? Взболтать, но не смешивать?

Сутех одним рывком снимает её со стула и встряхивает за грудки, точно ключицы выворачивает, взрыкивает и война осознаёт, что в зеркале — узкая морда песчано-рыжего Зверя. Её морда.

– Мне же этого хочется.
_
Да.

YOU'RE THE SHATTERED ONE, GIRL
T H E   S H A T T E R E D   O N E

“И вот мы здесь!”
_
Она раскинула руки, по локоть перепачканные в каком-то вонючем дерьме, в стороны и улыбнулась обворожительнейшим образом. Голос дрогнул — точно зажигание проскочила искра злобы.
_
“Добро пожаловать, Бастет.”
_
А затем:
_
“Рада тебя видеть. Было бы многим лучше, если бы тебя здесь не было.”
_
И сразу потом:
_
“Ну так что? Зачем пришла?”
_
Война улыбнулась. Как могла и как умела — приветливо, — но получился перекошенный оскал. На самом деле ей, этой домашней гладкошёрстной кошке, и впрямь не следовало бы. Ей лучше бы не. Что она здесь забыла? В голове у войны тихо смеётся Бэкки с радио N, у неё в голове рвутся бомбы, Ирак, Афган, Чечня. Там люди кричат, умирают, умирают крича и молят о том, чтобы их убили — до сорванного горла, до выдавленных глаз. У неё в голове детишки-мусульмане с криком “Аллаху Акбар!” бросаются под американские, русские, европейские танки, у неё в голове белые террористы убивают чёрных детей, а чёрные дети доводят до самоубийства праведных пуританских матушек с их семнадцатью кошками и девственностью в тридцать шесть. У неё в голове — какой-то кошмар. Хорошо, что Бастет не в её голове.
_
Плохо, что Бастет здесь.
_
Сумка с “Глоками”, гранатами и миндальной взрывчаткой валяется под окном столовой. Ни “Глоков” , ни гранат в ней уже нет — только резко пахнет миндалём промасленный прямоугольный брикет, завёрнутый в бумагу для выпечки. В той же сумке — пустые обоймы, одинокие патроны, отработавшая чека и смятый чек из гипермаркета — на минералку, апельсины и виски “Джек Дэниэлс”. Виски, впрочем, совсем не “Джек” и далеко не “Дэниэлс” — на краю одинокой столешницы, покосившейся из-за погнутой алюминиевой ноги, красуется пузырь с “Джим Бимом”, который вовсе бурбон, а не виски и всякий порядочный выпивоха должен знать разницу.
_
Война восседает на маленьком для неё стуле с оранжевой сидушкой из кожзама (сидушка скорее не оранжевая, а бурая от пролитой крови и грязи), развалившись и вытянув непомерно длинные ноги в драных, измаранных пятнами джинсах. У неё испачканное золой лицо со ссадиной на челюсти — как будто кто-то низкий пытался пробить ей в голову, но не хватило сноровки, — прозрачные злые (очень холодные, но чертовски живые) глаза и искривлённые в усмешке губы.
_
Война заинтересованно ковыряет страшное ножевое ранение в собственном брюхе — расстегнув куртку, задрав насквозь промокшую майку, она касается кончиками острых ногтей чёрного, запёкшегося уже — вот вертикальный надрез, вот диагональный. Нож был большой, разделочный — таким мясные шмотья на доске скубают — держали его параллельно полу. И били — раз, два — бил кто-то низенький, наверное ребёнок…
_
Дети.
_
“Ты больная сука,” — только и хватает выдавить Убасте. У той перед глазами — череда трупов в чёрных пакетах, белые простыни (они не белые, они бурые — потому что крови в той маленькой замечательной школе было слишком много и она выплёскивалась на манер шедевров кинематографа от одного там режиссёра). У неё перед глазами побелевшие подростковые ладошки, ботинки смешного тридцать шестого размера и простыни побольше — ими прикрывали учителей.
_
“Ты. Больная. Сука,” — повторяет Бастет и Сохмет, более заинтересованной собственными увечьями, кажется, что сестра не до неё это пытается донести, а вбивает раскалёнными кольями в собственное сознание. Запоминает, так сказать, устанавливает причинно-следственные связи. Вот эта муть.
_
На душе у Сохмет весело, легко и прозрачно. Она в настроении пошутить, зло поехидничать и тупо сострить.
_
“Я знаю, Бастет,” — улыбается Сохмет.
_
“Ты повторяешь это из раза в раз, Бастет,” — улыбается Сохмет ещё шире.
_
“Придумай что-нибудь посвежее, Бастет,” — и её улыбкой, кажется, можно рубить головы.
_
У неё в голове всё ещё сущий ад — но голова отчего-то замечательно не взаимодействует с телом и душой (Сохмет беспокойно хватается за горло, убеждается в том, что голову ей не снесло ни взрывом, ни шальной пулей, а затем вновь возвращается к отдиранию запёкшейся крови от краёв раны). В голове у Сохмет — праздничный парад на четвёртое июля, у неё в голове — “Буря в пустыне”, у неё в голове — автоматные очереди, перебежки, укрытия, пули под расчёт. У неё в голове хохочет, сложившись пополам, Сута — который совсем ненастоящий Сута, который её Сута, который гораздо старше того, белобрысого, который как она — твоя-моя пустыня, что тебя мотивирует?
_
“Какого чёрта ты творишь?!” — складывает ненависть в слова Убасте. Война прямо-таки чувствует, как сестра готова её прикончить. Добить на месте, расправиться тем самым ножом — вон он, на экране, валяется под столешницей, выпав из руки пятнадцатилетнего мальчишки, который до этого покосил пол-школы и бросил “лимонку” в котельной, отчего на воздух взлетел недостроенный жилой кампус для летнего обучения.
_
“А ты не видишь? Оказываю себе первую помощь, раз уж моей сестре настолько плевать на дырку у меня в пузе!”
_
О, Сохмет знает, что за эти слова Бастет готова раскроить ей череп первой попавшейся бутылкой. Сохмет знает — сестре было бы так проще, пади она ей в ноги, повинись, покайся, покатайся в собственной крови да и сдохни прямо так, не отходя от кассы, чтобы не пачкала больше белый лён истории пантеона и персонально её, Бастет из земель Бубастиса, белые манжеты да воротнички липкой вонючей кровью. Жертвенной.
_
“Ладно, хер с ним, шутки в сторону. Подай, пожалуйста, руку помощи от Джимми.”
_
“Что?..”
_
“Бастет, не тупи, дай мне бурбон! Пожалуйста.”
_
Осоловевшая от такой наглости, Убасте просто садится на соседний стул покрепче и опустив дрожащие руки смотрит на то, как война глухо рыкнув, матюгнувшись и чуть не поскользнувшись на натёкшей из неё луже, подымается, чтобы пройти пару шагов, взять бутылку и вернуться обратно. Это даётся ей с трудом — перемолотые в труху потроха не способствуют сохметовой резвости. Бастет хорошо может представить, как она, такая же шатающаяся и ослабевшая до изнеможения, отчего-то весьма деликатно огибала труп собственного неудавшегося убийцы и выходила с чёрного школьного хода.
_
Впрочем, “деликатно” — это она всегда. Небось слышит его до сих пор.
_
Война сворачивает “Джиму” голову и делает три больших глотка. После чего отставляет бутылку в сторону и некоторое время молчаливо созерцает носки запылившихся, изгвазданных в золе, пепле и кровавой грязи кед. Потом ногой подтягивает к себе сумку, достаёт целлофановый пакет с каким-то медицинским дерьмом и без особой спешки принимается за дело — так, словно дрожащей от непонимания, злобы и ярости Бастет здесь попросту нет. На самом деле никого тут, кроме них двоих, действительно нет — заведение “Happy Donut” закрыли на санитарную проверку ещё в марте.
_
Говорят, у них тут крысы.
_
Бастет смотрит на сестру.
_
Та непринуждённо пшикает из баллончика с перекисью водорода на жуткое незаживающее месиво левее пупка — как будто перекись может что-то исправить! Зато она забавно шипит и превращается в насыщенную газом пенку, словно кто выдавил Сохмет на брюхо немного взбитых сливок или пены для ванн. Когда война бросает маяться дурью и заливает раны бурбоном не через ротовую полость, а в открытую, новостной сюжет уже успевает закончиться.

“В результате чудовищной драмы, развернувшейся в общеобразовательной школе города Блэксберг накануне вечером, скончались тридцать три человека — среди них учащиеся, преподаватели и стрелок, предположительно студент старших классов, имя которого не разглашается. Ещё двадцать пять человек числятся ранеными,” — с очень серьёзным, сложным лицом докладывает аналог Бэкки с телеэкрана. Впрочем, она не так симпатична как Бэкки.

“Двадцать шесть!”, — поправляет война.
_
“Кстати, Баст, ты так и не ответила. Какого чёрта ты тут забыла?”
_
Война может только предполагать, но предположения до отвратительного судьбоносны и незамедлительно сбываются — словно она провидица какая, египетский оракул оазиса Сива. Она может предположить: сестра явилась учить её уму-разуму (ну это так всегда, куда ж без этого). Она может предположить: сестра явилась укорять её во всех грехах смертных (и это справедливо, вон, смотри сколько народу полегло, Христос тебя дери!). Война может предположить: Бастет сводит с ума вопрос что заставляет её делать это.
_
А ещё, разумеется, Бастет пришла просить прощения.
_
Вернее, в их варианте это выглядит как хлёсткая пощёчина наотмашь, “Грёбаная сука!” и сцеженное сквозь зубы “Верни, верни что я дала, я не могу смотреть больше!”. Бастет очаровательна — Сохмет ли с тем спорить.
_
“Ты не смотри,” — опережает мысли сестры война, — “Ты новости не слушай. Не надо вот этого сострадания, высосанного из пальца, будто ты искренне оплакиваешь корейского мальчика, который взял да и перебил одноклассников к хреновой матери.”
_
Она прилаживает на брюхо прокладку и прижимает её покрепче — та пропитывается кровью почти мгновенно. Уяснившая (в тысячный раз) урок война сбрасывает незадавшуюся повязку на пол и повторяет ритуал с той лишь разницей, что больше не пытается выдавить из себя кишки.
_
“Ты же его и не знала даже. А вот то, что я его знала тебя, разумеется, не волнует.”
_
Сохмет откидывается назад и сползает по стулу, выпрямляя спину, чтобы рана схватилась. Ей уже сутки и для проникающего ранения в брюшину она сживается прямо-таки волшебно — не расходится и то хлеб. Сохмет смотрит на сестру из-под грязноватой, рваной чёлки. Ей не нужно говорить “Ты не справишься”. Ей не нужно объяснять, что решение, принятое десятки тысяч лет назад — фундаментально. Что это не отыграешь назад и быстрого сохранения в этой истории не предусмотрено.
_
Бастет знает сама. Честно говоря, Сохмет бесят улыбки по праздникам и забота по расписанию. Самую малость её бесит Убасте — крещендо вот этого всего цветастого, благого и правильного, “потому что семья — это семья и не пристало кому-то её портить”. На самом деле она (немного) скучала.
_
И всё-таки плохо, что она пришла.
_
“Ты знаешь, Бастет, тут иногда болтаются копы, а у меня дыра в брюхе и нет документов,” — говорит война.
_
Ей хочется сказать: — “Ты бы ехала домой, Бастет, тебе тут не место. Ты домашняя, Бастет, твоё — руки хозяйские за ушами, миска с молоком, мягкий диван, кресло — ты сама это выбрала.”
_
Ей хочется сказать: — “А я сама выбрала это. Это было давно и мы обе приняли, поняли, осознали.”
_
Ей хочется сказать: — “Проваливай, Бастет. Проваливай, потому что это опасное дерьмо и нам лучше попросту никогда не встречаться.”
_
А больше всего ей хочется ответить на этот повисший в воздухе вопрос. Ей хочется по слогам объяснить Бастет: — “Потому что я этого х о ч у.”
_
Но вместо этого война вздыхает и говорит: — “И раз уж ты сидишь здесь такая хорошая-славная и не пытаешься выцарапать мне глаза, то надо бы нам с тобой оторвать задницы и валить к чёртовой матери из сраного Блэксберга.”
_
Про себя она добавляет: “Нахер.”
_
Ещё она добавляет: “И лучше бы всё-таки по уму. Без тебя. Сядь на самолёт, вернись в Кайро. Там тебя любят, там тебя ждут.”
_
И уже в этот момент знает, что это будет очень длинное путешествие, очень сложная ночь, очень глубокая, гнойная рана и чертовски длинная, злая зима. Она наступит, против обыкновения, в апреле. Не в декабре, как бывает, не припозднившись в январе или феврале. Она начнётся в апреле.
_
Сегодня.
_
Сейчас.

“За окном семнадцатое апреля, переменная облачность. Ниже нуля.”

[AVA]http://i.imgur.com/rfSgCUR.gif[/AVA][SGN]I WAS LOST AND BEAT UP //// TURNED OUT, BURNED UP[/SGN][NIC]SΛKHMΣT[/NIC]

+3

5

http://s8.uploads.ru/t/DUdmh.jpg http://sh.uploads.ru/t/ckJUZ.jpg http://s9.uploads.ru/t/Rm9IV.jpg

Гор или не замечает, или притворяется, что не замечает, как тьма, окружавшая их в храме, начинает шириться и раскрываться, становится совершенно непроглядной. В темных углах прячутся страхи Бастет — жмутся, словно пугливые крысы, боятся показаться на свет и мечутся меж четырьмя углами в ожидании момента, когда вся комната будет поглощена вечером и они смогут добраться до нее.

Ра строго глядит на нее своим каменным взором. Бастет ежится пред ним, и на секунду она готова вспрыгнуть на кушетку молодой кошкой и спрятаться меж мягких подушек, — все, что угодно, лишь бы избежать липкого беспокойства.

Гор молчит. Тьма в своих углах напрягается в ожидании.

—Я совершенно ничего не понимаю, — Бастет шепчет так тихо, что на секунду сомневается, что брат ее слышит; лицо его не меняется, и совсем ничего не выдает в нем полную сил и жизни сущность. Он лежит на кушетке и смотрит на каменного Ра.

Бастет вспоминает свои сны, которые таковыми и не являются — отголоски чужих воспоминаний ли, предостережения ли, пророчества. Впервые после своего пробуждения она всерьез задумывается о них, и эти мысли порождают неудержимый вихрь в ее голове.

Она знает точно одно: во сновидениях ищи подсказки, ответы и помощь. Этот разрыв с реальностью дает пищу для размышлений, если суметь правильно его растолковать.

Из тьмы всплывают алые волосы на ветру да бронзовая кожа — Убасте не может разглядеть лица, не видит четко фигуры, но этот образ отдается песней в нутре и сердце, пытается просочиться меж ребер и остаться внутри, прижиться в ее теле. Даже сейчас, уже давно разорвав навязчивую и пугающую иллюзию, Убасте чувствует, как сухой ветер гуляет по коже, а горячий песок обжигает ступни. За алым да бронзой — золото. Горизонт залит им, и она не видит ни конца, ни края этого океана. На бронзовой коже словно шелковым платьем — кровь.

Убасте чувствует, что неверие влечет за собой последствия.

— Она не может вернуться. Не так, не в таком положении, Гор, —беспокойство плещется внутри, но за себя ли, за сестру ли?

—Сожги ее в своей памяти, — Гор хмурится и не отводит взгляда от фигуры отца. Он говорит медленно и четко, и Убасте на мгновение задумывается, с кем именно он ведет беседу. — Она идет Войной на свой народ, на свой Пантеон. Я отказываюсь знать, как ее теперь кличут варварские ублюдки.

Хорус. Сохмет. Д е т и сотен имен, жизней и в о й н.

Они кличут себя Богами — задирают носы, брезгливо смотрят на тех, кто слабее, не видят равных. Они считают себя Великими, Бессмертными и Правыми, единственными способными вершить суд и распоряжаться судьбами. Мир для них подобен игре — бесконечной, с одним победителем среди павшей толпы недостойных.

Они жалкие и глупые в своих попытках возвысится и стать кем-то, кем им не дано. Они слабые и слепые, если упускают очевидное.

Бастет думается, что детские игры в правых и всезнающих затягиваются.

— Сжечь? Пламя на то и животворящее, что суть его заключается в рождении. И ты, и я, и земли, по которым мы ступаем, — всему было начало из Пламени, Хорус. Оно не способно сжечь ни тебя, ни меня, ни сестру, — Бастет ловит на себе его уставший взгляд и своего не отводит, смотрит строго, пристально. — И тебе необязательно знать, как ее кличут по другую сторону реки и в других песках. Если она решит идти Войной, то мы первые раскроем объятия и примем ее.

В храме тихо, вечер поглотил его без остатка.

Бастет больше не чувствует прежнего липкого страха.

— х —

i just flipped a switch
flip, f l i p p

Бастет смеется ― недобро и хрипловато, прикрыв ладонями уставшее лицо. Все это так на нее похоже, на ее сестру. Устроить хаос и бежать ― бежать в попытках найти еще одно место, где люди живут слишком тихо, слишком счастливо, и вообще где они слишком живые. Гнаться за чужим благополучием и счастьем, лишь чтобы растоптать его себе во славу и потеху.

Бастет знает, что разрушение ― удел слабых духом, неспособных противостоять своей Тьме. Такого правила утопической жизни она придерживается в своем доме на тихой Сансет Стрит среди ровно постриженных и симметрично выглядящих кустов белых роз на лужайке. Этому ее научило соседское коммьюнити, не поддерживающее подростковый вандализм и собак без намордников, портящих те самые красивые кусты белых роз, что тянутся единым забором вдоль несчастной Сансет Стрит в забытом Кайро.

Еще Убасте знает, что Хорус прав: в чем смысл спасать того, кто этого не хочет? Или же не заслуживает? Нет смысла навязывать свои правила тем, кто всячески пытается показать, что имеет собственные, идущие вразрез с общественными, ― или же их отсутствие.

Поэтому, когда Сохмет несет очередную чушь, Бастет мьютит ее, как Шакал очередную передачу про влияние прямого ультрафиолета на кустики диких огурцов по телевизору. Лицо у нее действительно нездорово острое, чересчур угловатое. Убасте ловит себя на мысли, что в нем не осталось ничего человеческого, и в ту же секунду вспоминает ― ни она сама, ни сестра никогда не были людьми.

Но кто-то из них точно остался диким зверем.

― Ты жалкая сука, и ничего больше, ― сейчас так легко смотреть ей в глаза, когда не мешают ни страх, ни трепет, ни волнение. Когда между ними для Бастет совершенно ничего не осталось, ― и если раньше сама мысль о том, что подобное произойдет, пугала Убасте, то сейчас ей хочется растворится в этом ощущении пустоты без остатка.

В ней, правда, ничего нет: она лишь пустой сосуд, прогнившая оболочка чего-то смутно знакомого. Жаль, что к этому осознанию ей пришлось идти так долго и далеко, теряя на своем пути столько возможностей спокойной и размеренной жизни ― простой, человеческой.

Бастет внимательно вглядывается в каждую черту ее лица, в каждую родинку, но не пытается найти что-то родное, что-то смутно знакомое, как раньше. Война похожа на оголодавшего зверя. Одичавшая, хищная. Цепкий взгляд охотника, напряженные мышцы под смуглой кожей. Жажда. Почему же раньше она не замечала этого звериного оскала и дикого блеска в глазах от, похоже, зудящего желания насилия?

Бастет думается, что она осунулась с их последней встречи ― когда это вообще было? Десять, двадцать, сто лет назад? Давно ли она потерялась?

― В о й н а, ― имя на кончике языка с издевкой; ни величия, ни узнаваемости в нем больше нет. Бастет словно слышит его впервые. ― Под стать своему выродку. Какая же из вас в итоге вышла дивная парочка. Вы лишь двое жалких уродцев с ним. Досадно, что у Ра не нашлось ни сил, ни смелости утопить вас в Реке или высушить на Солнце. Потерять в песках.

Убасте тонет в своей же желчи.

Посмотри же, Ра, что стало с твоими детьми ― разве они выглядят как Боги?

― А я ведь помню твоего мальчика. Какой он был все же сладкий. И как же давно это было, Нэсерт. Мы ведь с Гором восхищались той эпохой ― между собой даже звали ее Рассветом и Закатом твоего Величия. Спустя время, конечно, не сразу.

Алые волосы да бронзовая кожа ― Бастет с восхищением вспоминает время, когда Сохмет была воплощением и силы, и жизни. По ту сторону мира, по другую сторону песков, будто между ними на земле смогли провести черту, она стояла воинственная и впервые за долгое время по-настоящему живая. Тогда на мгновение, короткое и постыдное, Убасте попробовала на вкус настоящую зависть, доселе неизвестную ей.

― Ты никогда не отличалась постоянством ― сколько масок ты сменила за все время? Сколько эпох у тебя было? Кто ты сейчас?

А ты, Бааст? Кто ты?

На секунду ― болезненно долгую, длинною в пару десятков лет ― она словно смотрит на себя со стороны в отражении битого зеркала у стены: в своей грязной, пропахшей потом одежде, похожая на потерянную джанки с хайвэя вещает с высоты своих моральных принципов о том, как надо и не только, о том, какие же все вокруг плохие, а она одна золото да и только.

Мерзость.

И головой понимает, что баста, надо останавливаться. Хватит учений, наставлений и обвинений во всех смертных грехах. Хватит. Да только злость и обида туманят ей взор, и Убасте уже не может дать по тормозам. Хочется жечь ― а потом строить с нуля.

― Погоди, погоди. Точно, ― на выдохе, с издевкой-осознанием и почти хищными оскалом. Бастет придвигается к ней максимально близко и накрывает своей ладонью сестринскую с той нежностью, с которой кобра обвивает еще живую добычу, а потом тихо-тихо выдает: ― Я все забываю, ты ведь у нас за больную суку с синдромом нехватки папенькиного внимания, да? Или за мою неидеальную Тень с претензией на шизофрению?

Жги. Жги. Жги. Разве сестра она тебе? Была ли она когда-то ею?

― Я думаю, что тебя не было, нет и никогда уже не будет в этой Истории. Знаешь, ни Нэсерт не было, ни Пашт, ни Войны, ни тебя. Я искренне верю, что у тебя нет имени, милая. Ты просто сосуд со всей гадостью, с которой я распрощалась, еще когда Солнце не взошло. Мне тебя так жаль, милая. Не эта ли мысль, не это ли осознание терзали и убивали тебя все это время?

А тебя, Убасте?

― Не могу себе даже представить, какого это ― быть абсолютно никем, милая.

+2


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » — oh, death