... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » Trust in me


Trust in me

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

https://pp.vk.me/c631918/v631918987/2fef7/g-4QsF8L7Fs.jpg


Trust in me
Illeon // Греция, Сантарини // осень'63


Залечь на дно в Греции. Море, солнце, Соло, доверие.

+1

2

АНКЛ облажались дважды. Даже несмотря на то, что Соло свел вторую лажу до минимума, да и не было это персональным провалом их ловкой, разношерстной троицы - чувство лажи неприятным облаком повисло над мозгом, давя своим присутствием и портя настроение Уэверли.
Несмотря на первую лажу с откуда ни возьмись взявшимися посреди легкой части миссии вооруженными бугаями и похерившейся половиной данных, которые были нужны, чтобы раскрыть место аукциона и место хранения искомого объекта, троица провела успешный анализ и все-таки нашла злополучный хамам, буквально-таки топорными методами из случайности и выводов, сделанных по отдаленному наблюдению и чутью. Казалось бы, что еще может пойти не так после того, как миссия закончена? Хамам был взят штурмом накануне демонстрации, никто не пострадал, странный и на первый взгляд бессмысленный агрегат отправился восвояси - то есть, в Англию - пылиться на арендованных АНКЛ у британских военных складах после короткого анализа британских военных ученых. Может быть, он должен был бы быть законсервирован или утилизирован, как представляющий биологическую опасность, в чем Соло сомневался, конечно - уж кому, как не ему знать, как любят военные хранить то, что должно быть уничтожено, невзирая на любые предлоги.
Но штука в том, что "должен был", потому что агрегат похитили. Просто увели у конвоя из-под носа, о чем Наполеон узнал совершенно случайно, а до этого - совершенно не случайно открутил у машины самую ее опасную часть - небольшие герметичные колбы с тем самым восхваляемым новым оружием. На страх и риск? Конечно. Но нельзя винить человека в том, что у него просыпается жуткая паранойя после того, как на него были нацелены взявшиеся буквально из воздуха автоматы. Такая радостная весть не избавила их от мрачной сцены в номере Уэверли и не менее мрачного разговора о том, что их скомпроментировали, и необходимости решить этот вопрос. Следующая миссия, которая никак не могла отложиться ввиду определенной даты, не давала возможности снять агентов до выяснения причин - можно было лишь попробовать усыпить бдительность. И, конечно же, у Уэверли была "гениальная идея" относительно того, как это сделать...

Шаткий рейс Афины-Санторини покачивался над поблескивающим в утренних лучах Эгейским морем, но все пассажиры одинаково игнорировали прекрасный вид теплой пока еще воды, перемежающейся почти незелеными островами, озабоченные тем, как бы отлепить колени от ушей. Соло и Курякина скрючило особенно злостно в небольшом самолетике, учитывая их нескромные габариты, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы челюсть большевика открылась с целью что-нибудь сказать напарнику. И нет, Наполеон не считал, что то, что их сидения не рядом, а друг за другом - достаточно оправдание и дальше продолжать турецкую молчанку, так приглянувшуюся русскому после злосчастной атаки в доме шейха.
У Соло было ощущение, как будто они снова вернулись в дело Винчигуэрра, но тогда их напряженные отношения были оправданы, да и большую часть времени не были на самом-то деле такими уж напряженными. Они больше выпендривались, защищая свою собственную шпионскую неотразимость (в случае Соло) и идеологию Родины (в случае Курякина), и все это было на фоне естественного недоверия, которое испытывают друг к другу политические пешки (особенно недобровольные). Но Рим остался позади, удачное приобретение Наполеона в виде часов отца Курякина растопило лед, и наконец все трое, включая Габи, верно пошли на сближение с равной скоростью. Так какого черта случилось теперь? Илья что, думает, что это из-за Соло они попали в идиотскую ситуацию с бумагами и жались, как крысы, в переулке, прячась "не по-русски"? Потому что именно в этот момент началась эта волшебная молчанка, которую Наполеон не понимал и не хотел понимать - школу он уже давно закончил (или что-то вроде) и возвращаться к такому решению разногласий не собирался. Он мог бы понять, если бы они все еще были по разные стороны баррикад, но, к сожалению, он уже был осведомлен о том, что хватки обоих агентств временно чуть разжались на их глотках. Не говоря уже о том. что его персонально задел взгляд Ильи в момент, когда он рылся в аппарате, вытаскивая колбы. Да ему бы даже в голову не пришло своровать что-то подобное, такие вещи будили в нем отвращение, глушащее жажду наживы и красивой жизни напрочь, о чем, он кажется, говорил достаточно конкретно во время первого брифинга по Стамбульской миссии.
В общем, у Уэверли было явно все хорошо с чувством юмора, если он, видя их молчанку, отправил их залегать на дно вместе с Угрозой, увезя Габи в... Наполеон не знал, куда отправились другие части АНКЛ, что логично, но в этом случае слегка раздражало. Около девяти утра они, наконец, вывалились из неудобного самолетика, и невеселые мысли о напарнике и будущих четырех с гаком днях молчания отошли на второй план перед четырьмя с гаком днями отдыха. Настоящего такого отдыха - не то что в последний день в Стамбуле. Наполеон талантливо умел задвигать работу в дальний уголок и не думать о предстоящем и уже завершенном - только это и спасало иногда его рассудок все эти десять лет.
Соло глубоко вдохнул сухой, со странными нотками, воздух вулканического Санторини и от души потянулся, морщась от звука похрустывающих суставов. Может быть, перерыв с большевиком под боком - фиговая идея, но отдых на Санторини - просто мысль гения. На архипелаге Наполеон был и не раз, но все еще с любопытством водил носом по сторонам, пока они ждали свой автобус до Периссы. Удивительное место, при общей невзрачности и пустынности пейзажа, почти магическое. На Санторини не осталось никаких древних храмов, но сам архипелаг был храмом истории. Доказательства в области археологии - вещь сомнительная, но Соло нравилась идея о том, что легенда об Атлантиде началась именно здесь, в догреческие времена, когда Минойское извержение местного вулкана утопило весь архипелаг вместе с его культурой, обнаруженной позже в Акротири, и только спустя какое-то время острова снова показались над водой и были заново заселены, но уже не особо охотно. Только вулканические пляжи теперь волнуют туристов, и явно не с исторической точки зрения. О чем Наполеон вкратце и поведал напряженному Курякину, пользуясь тем, что в туристический шмотках Угроза казался менее опасным (только казался, разумеется) и защищенным, а сам он, Соло, в расшитой рубашке из Стамбула и слаксах, и вовсе казался забывшимся в отношении своей работы.
- Залечь на дно в Атлантиде - это почти иронично, не находишь? - он хмыкнул и коротко улыбнулся Курякину.
Сомнительного вида небольшой автобус погрузил их вместе с еще несколькими туристами и попрыгал по местной не особо асфальтированной дороге, снова погружая Соло в пыренье по сторонам. В голове Наполеона разворачивалась обширная программа на эти четыре дня, и он был полностью готов к тому, чтобы выполнить ее в одиночестве.
Если честно, это уже даже начинало быть предпочтительным...

+1

3

Быть недовольным собой - это естественная реакция на провал. Когда провалы сыпятся, как из рога изобилия, то становиться ясно, что недовольство растет в геометрической прогрессии. Он мог просчитать каждый ход в шахматной партии, вот только сейчас они совершенно не равны. Как будто им повязали на глаза повязку и заставили играть в рулетку, вместо того, чтобы передвигать фигуры по клеткам. Разве это просто? Разве вообще что-то могло быть просто в игре государств и политике?
Он не любит политику. Он не любит все эти увиливания на верхах власти, когда от него зависит только одно: количество трупов мирного населения. Это не позволяет закрыть глаза на провал. Это заставляет думать, думать, думать. И анализировать, мать его, все, что делаешь. Илья не любит быть слепым. Илья не любит подковерные игры. Илья вообще не очень любит быть шпионом. Но ему приходиться уважать партию, подчиняться приказам, в надежде, что это принесет свои плоды.
Сколько можно врать себе? Этот вопрос возникает сам собой, когда он смотрит на макушку Соло над сидением. Он молчит. Все, что он делает последнее время - это молчание. Он недоволен тем, что их вдвоем отправили на дно, чтобы успеть подготовиться к следующему заданию. Потому что страх слишком сильно опутывает внутренности. Страх того, что ему придется что-то сказать.
Он видит этот взгляд, обращенный в немом вопросе к нему. Но Илья не смеет открывать рта. Ему нельзя даже думать, он н позволяет себе видеть то, как хорош Наполеон Соло во все, что делает. Казалось бы, это отличная черта для шпиона в их команде. Но Илья думает иначе. Все, что ему остается - это думать. Думать. Когда страшно думать.
Самолет небольшой. Это еще один этап в их долгой поездке из Турции к месту назначения. После - автобус. Время растягивается сильнее, если не стараться его уменьшить необременительной беседой с напарником. Но беседа не клеится. Курякин не позволяет себе сказать что-то после того, как в переулке их сжало обстоятельствами, и хваленая выдержка человека из закаленной стали СССР дала сбой. Как будто все внутри поразило коррозией, все превращается в труху, покрывается ржавчиной. Илья устает врать себе, партии, семье. От лжи устаешь всегда, когда ее слишком много. В его случае это весь он.
На реплику об Атлантиде Илья просто молча смотрит. Он всегда смотрит. Даже когда Соло не видит. Даже когда это мешает. Все, что ему остается - смотреть. Он неравнодушен. Страх загоняет его в себя еще глубже, понимание того, что страх не появляется на пустом месте. Тогда в переулке он чувствовал, и это неправильно. Работа на первом месте, никаких чувств и эмоций. Вот только все это не может укрыться от внимательного взгляда Уэверли и Соло. Он нестабилен. Но он контролирует себя лучше, чем в Риме.
Он позволяет себе закрыть глаза, доставая самые светлые воспоминания о Крыме. Он еще был мальчишкой, учился плавать. Отец учил. Они проводили слишком много времени на солнце, и плечи краснели. Смеясь, мама намазывала вечером обоих сметаной. И пела. Они были счастливы. И он смотрел на маму, когда та одевалась для танцев. Они кружились по комнате, и Илья считал, что это никогда не исчезнет. Они останутся в Ялте навсегда.
Это больно. Но это наполняет его светлой грустью о несбывшихся мечтах. В его воспоминаниях нет плача и стонов, нет «друзей» отца, нет ударов наотмашь по лицу. Ему не восемь, не одиннадцать, но он все еще не умеет плавать так, как плавал отец. Все, что умеет тридцатидвухлетний Илья Курякин - это тонуть. Тонуть в воде, в собственных мыслях, в собственном вранье. И в глазах Соло. Блядь.
Мама не любит, когда ругаются матом. Она всегда морщится, тонкими пальцами сжимая нитку жемчуга на шее. Он всегда старался радовать мать. Но сейчас он понимает то, насколько велик и могуч русский язык, где одно слово емко вмещает в себя всю провальность данной операции по «залеганию на дно». С его дна поднимаются самые неприятные постыдные мысли. Целых четыре дня наедине. Они любо убьют друг друга, либо… Он старается не думать. Он хочет море. В Турции он так и не почувствовал ласковые волны на обнаженной коже.
Он переступает молча порог их домика. Все верно. Немного пространства для двоих взрослых мужчин. Они должны пробыть четыре дня. Все четко, лаконично, и Илья готов взвыть. Он чувствует начало конца. Нужно держаться! Из последних ебучих сил.

+1

4

Автобус меж тем, тарахтя, спускался вниз со скалы по неверному, слабо проторенному небольшому серпантину. Несмотря на асфальт, щебенка стучала по дну автобуса, словно шарики лото. Небольшая Перисса расположилась в половинчатом котловане скал, и, казалось, только ей одной принадлежит весь залив. На самом деле все это было иллюзией с этой дороги: черный вулканический пляж уходил далеко в синь, и никаких скал там и в помине не было, а с этой стороны острова береговая линия наоборот выгибалась, вдаваясь в морскую лазурь, так что и залива быть не могло, тем более принадлежавшего кому-то.
Их высадили на главной улице, широкой, крепко асфальтированной, припорошенной пылью и не обремененной разметкой. Машинами, впрочем, тоже - лишь у какого-то туристического магазина притулился устаревший тарантас неопределенной модели (была ли она вообще?). Постоянных жителей в этом захолустье захолустья не просто и тысячи не было, но едва переваливало за пятьсот. Никакой работы, почти никакой инфраструктуры - повезет, если удастся перебраться в какой-нибудь город типа Фиры, но даже там основой заработок будет идти с угождения туристам. Блеск и нищета популярных курортов.
Остальные пассажиры автобуса разбрелись в поисках кафешек, только они с Курякиным остались под палящим солнцем, словно не уверенные, что делать дальше. Соло вернул на нос свои темные очки. Если честно, поселение вокруг них выглядело настолько антично, несмотря на "веснушки" цивилизации, что Наполеону казалось, сейчас им навстречу выйдут местные жители в пеплосах и хитонах, с амфорами характерной росписи, с детьми, держащими в руках веточки местных неуживчивых растений... Его думы не прерывает ответ Курякина, потому что этого ответа ожидаемо не было. Только по привычке Соло повернул голову в его сторону, потому что знал, что скорее всего русский просто молча на него пырится, и это действительно так. В темных очках светлые глаза большевика кажутся темными. без радужек, и мрачными. Наполеон вздохнул, подхватил дорожную сумку, на которую сменил привлекающий внимание деловой чемодан, и двинулся в сторону узкой улицы, куда с трудом могла бы протиснуться легковушка - в сторону береговой линии и домов.
Карту Соло по привычке заучил перед вылетом и избавился от нее - ментальный образ заменял дешевую печать на подистершейся бумаге. Их домик был, как и все здесь, выкрашен в белый, с лазурно-синими акцентами, будто они были не в Периссе, а в Фире, что за тринадцать километров отсюда в другую сторону. Скорее всего, конспиративная квартира, а не дачное жилье для отдыха утомившихся агентов. По крайней мере, добыв ключи и открыв дом, Соло подумал именно так: бедная меблировка, все только самое необходимое, слабая электрофикация (стоит сказать спасибо, что она вообще есть?), в тесной кухоньке, выдающейся в пристройку - только сухой паек. В доме стоял запах законсервированного солнца, а дешевый линолеум был теплым даже через подошвы топ-сайдеров Наполеона. Впрочем, он стянул их тут же, на пороге, еще до того, как изучил обстановку, босыми ступнями меряя их скудные квадратные метры.
Ожидаемо - две койки в большой просторной комнате почти без мебели, никаких ширм, никакого гипсокартона - все словно по канонам из учебника истории по античному времени. Миленько. Тот, кто обставлял конспиративку, даже не пытался придать мазок уюта и обжитости - даже паршивой картины на стене не висело, а лампочка болталась на коротком проводе без намека на плафон. Соло бы заунылил, если бы не слышал отсюда, как бьются о черный пляж волны. Их домик выходил двориком окнами на море, но был в третьей линии, а не в первой - чтобы конспиративка не просматривалась.
- Ты чего напрягся, большевик? Отвык от жестких коек? - пошутил Соло легко, улыбаясь.
Курякин был так напряжен видом комнаты, как будто вместо обычных дешевых постелей были матрасы индийских йогов с гвоздями, а лампочка включалась дерганьем за хвост особо ядовитой гадюки, и вещи нужно было кидать в яму к йети. Соло не был уверен, что шутка как-то помогла разрядить обстановку, но зато ему стало легче. Было совершенно отвратительно молчать в компании, не имея для этого совершенно никакой причины. К черту.
Соло разобрал кое-что из сумки по мелочи и завалился поверх одяла на койку с потрепанной книжкой, которую нашел в скромной библиотеке домика из целой одной полки. Один из немногих томиков на языке, на котором было бы незамороченно читать. "Goya oder der arge Weg der Erkenntnis", испанец Гойя и все его призраки глазами гонимого писателя-еврея... Наполеон планировал отдохнуть хотя бы часок - с момента последнего вечера в Стамбуле они ни разу не прилегли, а за это время уже совершили два коротких, но перелета, - Курякин планировал молчать, видимо.
Двадцать минут. Двадцать минут забористого немецкого текста и анализа операций в Риме, В Месине и в Стамбуле, и Соло сдался по всем фронтам. Он подорвался с неудобной койки, откладывая в сторону книгу. Без всякого зазрения совести Наполеон впилился в кадр Курякина, складывая руки на груди - не защищаясь, но демонстрируя негодование, насколько его можно было демонстрировать в неформальной рубашке с вышивкой, в подвернутых слаксах и босяком.
- Какого хрена происходит, Илья? - русский шипит в горле, как слабая кислота.
У Наполеона поверхностный акцент, когда он говорит на этом языке, нет лишних звуков там, где они не нужны, один звук не переваливается неуклюже в другой посредством Й, ударения почти всегда на своих местах. Его всегда можно понять. Он решил, что Курякину так его вопрос будет понятнее вдвойне, будет понятнее по тому, какое он выбрал обращение. Потому что, черт возьми, это уже начинает тревожить его и без того разыгравшуюся паранойю. Потому что он не собирается думать обо всей этой херне все четыре дня заслуженного кровью отдыха.

+1

5

Он пытается сосредоточиться на шуме перекатывающихся ленивых волн, пробивающийся через окно. Он пытается не смотреть, как Соло склоняется к своей сумке, разбирая вещи по мелочи. Он пытается понять как в этом помещении без лишних стен и перегородок ему молчать дальше? Когда-то давно они стояли насмерть в окопах с мыслью, что за ними Москва. Сейчас он вцепляется в ручку с мыслью, что за ним КГБ. Не то, чтобы это были равноценные значения, но холодок, скользнувший за шиворот рубашки заставляет скрипнуть коже о кожу. Он сглатывает и проходит к своей койке, замечая как Соло устраивается с книгой.
Курякину кажется все это сюрреалистичным падением в нору, но он только поджимает губы и аккуратно снимает ботинки. Достает более легкую одежду, но после просто снимает рубашку, складывает, оставаясь в белой майке и брюках. Хочется в горячий душ, обжигающий хлеще обиженного взгляда Соло. Хочется в холодный душ, смывающий все сомнения, вытравляющий все желания из тела. Хочется уйти в море, просто подставить ласковой теплой соленой воде ладони, уйти под воду и считать, как учил отец. В такие минуты под водой он слышит, как синхронно с его мыслями щелкает секундная стрелка отцовских часов.
Илья достает доску, вывезенную из дома. У него мало личных вещей, мало личного в нем самом, только часы и доска с фигурками, а все остальное в кожаной сумке только вещи и приборы. Возможно стоит проверить квартиру на жучки? Он меланхолично осматривает голые стены, куций набор книг и делает вывод, что, конечно, стоило бы, но усталость берет свое. Илья Курякин машет рукой на всю конспирацию, устанавливая доску перед собой на кровати и расставляет фигуры в заданном порядке.
«Смотри, у тебя есть только это. За сколько ходов ты сможешь поставить шах и мат, Илюш?»
Шахматы всегда успокаивают. Эта игра помогает сосредоточиться на решении задачи быстро, собирая мыслительный процесс вокруг фигур, передвигающихся в определенной последовательности пытливого ума. Он знает правила, но он никогда больше не играет ни с кем. Ему хватает воспроизводить на доске задачи, чтобы решить и поставить мат за два хода, имея только пешку, слона и королей. Таких задач миллионы, книг еще больше, и пальцы не потеют, не дрожат, и можно отрешиться от настоящей проблемы, подменяя ее совершенно надуманными задачами игр разума.
Он может поставить мат из любого положения. Вывести из-под удара в любой ситуации. Почти. Вывести себя из-под удара колючего взгляда Соло он не может. Лопатки сводит, он чувствует, как напряжение разливается ровными волнами от них обоих, медленно заполняя все пространство небольшой комнаты. А потом он почти угадывает следующий шаг, вот только он неожиданно получает злого напарника, нависающего над ним.
Слова Соло давят хуже взгляда, акцента полустертый, и русский звучит неправильно-правильно, колко, едко с этой интонацией, что он вспоминает, как тогда в туалете в Берлине Соло, задыхаясь после их драки прокомментировал, что понимает. Он не только понимает, но и говорит. Сердце сбивается с ровного ритма.
Ему не смешно. Ему не грустно. Ему уже не одиноко. Ему жарко и душно в этой тесной каморке, и хочется вдавить Соло в стену, почувствовать эти долбанные губы, и это неправильно, больно, он не такой. Он не такой! Он не такой! Он не позволит себе быть таким. Не позволит.
Злость отражается от Соло прямым лучом, как лазером, и Курякин напрягается за считанные секунды. Он поднимает взгляд, всматривается в глаза, и запрещает себе хотеть чего-то иного, нежели сжать пальцы на шее Соло.
- Происходит что, Наполеон? - Илья отвечает на русском, прищуривается, складывая руки на груди, непроизвольно закрываясь и отзеркаливая. Лучшая защита - это нападение. Он это слишком хорошо усвоил. - Тебя что-то не устраивает, ковбой?
«За сколько ходов ты поставишь шах и мат, Илюш?»
Некоторые операции лучше не заканчивать. Он понимает, что это и правда начало конца, так как шах и мат в этой партии поставит не он.

+1

6

В этом весь Курякин - активировать режим "подводная мина" проще-простого. Тот словно по щелчку пальцев ощетинивается шипами-щупами - чуть дотронешься, и рванет - и даже постреливает в ответ, как будто в мине еще оставили крошечного смертника, который сможет отстреливаться из автомата и в случае близкого прохода самостоятельно устроить детонацию. Вот и теперь русский смотрел на Соло враждебно, будто они вообще оказались снова по разные стороны баррикад. Плавная, тугая речь в союзе с низким голосом Ильи звучит как надо - угрожающе: ляпнешь что не то и будешь порван. И взгляд только поддакивает: "Помни Берлин". При этом Курякин почти картинно назвал его по имени, чего вообще никогда не делает, и Наполеон чуть нахмурился, понимая ,что он немного ошибся с трактовкой, но понятия, черт возьми, не имеет, где же именно.
Тем не менее, на вежливое предложение отступиться и передумать вести беседу, бросив закономерный ответ, Соло все равно не согласился, не сделав ни шагу со своего места и все так же прямо смотря на своего напарника.
- Мы, кажется, наладили контакт в Риме - пройденный этап, за которым следует чуть большее углубление отношений между членами постоянной команды. Укрепляет доверие. Но после провала в Месине ты избегаешь меня, Илья, - Наполеон упрямо продолжил на русском - дешевая манипуляция, но... - Ты  что, считаешь, что я как-то причастен к тому, что нас раскрыли?
Как еще мог Соло трактовать все, что было после Месина? Все эти косые взгляды, недовольство из-за того, что Наполеон украл колбу с опасным содержимым из украденной машины, которая сама теперь неизвестно где, и неизвестно, будет ли использована для чего-то еще без этой колбы, установка любыми способами не проронить ни слова, не относящегося непосредственно к действиям команды... Впрочем, оно не то чтобы было лишено логики: даже так удачно найденный Соло тупичок во время побега, в свете этой теории выглядел как вполне себе спланированная акция - ни для кого не секрет в их группе, что Наполеон хорошо запоминает невиданные ранее локации по картам, а про старую или новую карту всегда можно соврать. Это ведь тоже Наполеон делает хорошо - лжет. Но ведь именно для таких случаев существует доверие, разве нет?
- Ладья на f3. Белому королю шах и мат, - не дожидаясь ответа, Наполеон бесцеремонно влез в пузырь личного пространства Курякина, чтобы передвинуть фигуру на доске, зажимая белого короля между ладьей, пешкой и слоном. Но тут же вернулся туда, где стоял, разе что на полшага ближе, и заложив руки в карманы своих просторных летних брюк.
- Мы не сможем серьезно и на уровне работать, если вне работы будем отключаться, как роботы, выполнившие программу.
Наполеон вполне серьезен. Хуже ненависти - только игнорирование чьего-то существования в принципе, и еще ни разу группа или пара настолько презирающих друг друга агентов не добилась ничего путного, кроме расформирования. Более того, они сами были опасны для окружающих, потому что возможные вспышки гнева и недостаток контакта приводили порой к роковому разладу в действиях, хотя, казалось бы, все пункты плана были выполнены идеально. А что если плана нет? Или он сломался как в тот момент, когда они обнаружили в доме шейха кучу тяжеловооруженных наемников? Ни одна инструкция не спасет в этом случае, а вот четкое понимание возможностей напарника и уверенность в прикрытии - спасет определенно. Как бы привыкшему работать в одиночку Соло не было печально это признавать. Теперь он не работает один и не хочет, чтобы все пошло псу под хвост. Не хочет сам снова становиться псом на поводке Сандерса. "Помни Берлин", блин. Он прекрасно помнит Берлин, и то, как это на самом деле было унизительно и для Ильи, и для него самого - прекрасная демонстрация того, на какой ступени эволюционного развития они находятся в глазах их начальников. Шавки, ждущие приказа "Фас!"
Случай дал им шанс сделать что-то хорошее и слегка нагадить на коврик "домашних" агентств - хотя бы это должно было расставить все окончательные точки над i в их взаимоотношениях, если уж сожженная пленка этого не сделала. Так какого хрена Курякин артачится даже в отпуске?

+2

7

Нападки Соло выглядят смешно. Он даже не понимал, как может выглядеть со стороны его поведение. Он пытается оттолкнуть от себя напарника не потому, что не доверяет ему. Илья не доверяет себе. С того самого переулка, в котором так неправильно вжимался в Соло. Он не может доверять собственному разуму, сходящему с ума от одного только запаха Соло. Не может доверять собственным мыслям, где царит хаос из статей, за которые до сих пор сажают, от голосов центрального комитета партии, от голоса матери, от образа отца и желаний, что особняком стоят во всей этой круговерти. Он не хочет быть таким, каким хочет быть. И это больно. Он не доверяет себе. И это неправильно. Неправильно отгораживаться от напарника. Неправильно все, и Илья злиться. Злиться на себя, на Соло, на родину. Чем дальше в лес, тем толще партизаны.
Ему так просто солгать. Так просто кивнуть и отговориться тем, что, мол, да, считаю, что ты вор, мошенник, что все из-за тебя. Но Соло ждет, Соло дышит, Соло жаждет ответа. И после Рима, после того, что случилось тогда он не может лгать напарнику. Нельзя лгать напарнику. Нельзя хотеть напарника. И что в этом должно быть первым, а что вторичным?
Он должен ухаживать за мисс Теллер. Должен стараться быть как все, выглядеть честно, благородно. Он представитель КГБ, лучший агент. В его анамнезе уже слишком много всего, чтобы добавлять ко всему еще одну болезнь. Его нужно лечить. Это всего лишь страх, иррационально выжигающий все самое лучшее в человеке.
Он почти хватает Соло за руку, когда тот передвигает фигуры на доске. Но останавливает себя. Потому что знает, что не сдержится. Он не доверяет себе и держит руки при себе, прищуривается и смотрит, как Соло ворошит эти угли одним своим видом, одним своим голосом, одним своим монологом. Он хочет заорать Соло, чтобы тот не подходил. Хочет заорать Соло, чтобы тот держался подальше. Иначе он что? Что он может сделать? Он болен. Его нужно сдать, посадить туда же, где сгинул товарищ Курякин. Принудительно вылечить. Потому что он сам уже не справляется. Нельзя самому справляться с тем, когда это искушение стоит с оскорбленным видом. Курякин не робот, иначе никакие бы чувства в нем не крепли, не росли, не заставляли его хотеть выть сейчас. Слишком маленькое пространство. И он едва держится.
Илья почти говорит «что ты предлагаешь». Илья почти вынужден идти на риск. Илья не знает как еще маскировать все это. И это больно. Больно смотреть, как Соло реагирует после того, как в Риме они сделали то, что никто до этого. Это почти начало дружбы над железным занавесом. Американец хорош. И Илья уважает его. Уважение - это начало. Пока Илья не замечает остального. Но все звоночки пропали, и Курякин уже влип по полной. Как тогда, угодив за линию фронта он малолетний и глупый партизан почти попался в руки уходящим фашистам. Теперь эти самые «фашисты» жгли его внутренности.
- Мы вообще не сможем работать, - цедит сквозь зубы Илья, зная, что это полуправда. Они могут работать. Они доказали это оба. Но Соло не доверяет ему, и Илья не доверяет себе. И что с этим можно сделать? Ничего. Они оба не знают друг друга.
Его взгляд - «не вынуждай меня». Его поведение - «не вынуждай меня». Но Соло провокатор. Всегда им был. И Илья просто в одно слитое стремительное движение оказывается у стены. Между стеной и им Соло. Пальцы цепко и бережно держат за горло, впечатывая в поверхность. Шахматные фигуры рассыпаны по полу, и он смотрит в глаза напарника. Его трясет. Ему не стоит этого делать. Злость не при чем. Он давится воздухом также, как тогда в переулке. Душно, близко. В глазах Соло та же точка - частичная гетерохромия. В глазах Соло укор. Ему должно быть стыдно за свою несдержанность. Но ему не стыдно.
- И что ты предлагаешь, ковбой? - он цедит на русском слова практически в губы. Почему он не может спокойно отвечать на любой выпад? Почему все, что говорит Соло кажется ему выпадом?

+1

8

Чувство дежавю имело отвратный привкус тошнотворного касторового масла, которого все американские детишки боятся как огня. Он снова не мог дышать - первые пару секунд, которые понадобились Курякину, чтобы впечатать его лопатки в стенку, - но этого было достаточно, чтобы чувство страха резануло по внутренностям. Если пофантазировать, оставь их двоих в этой деревеньке с заданием убить друг друга, у Наполеона были все шансы не уйти живым из этой передряги. Просто сам факт этого рождал где-то внутри вибрацию тревоги, когда случалось что-то подобное, и Илья выходил из себя. Вибрацию тревоги и странное, почти лихорадочное возбуждение.
Хватка русского на горле почти сразу чуть ослабла, но никуда не пропала, и Наполеон не решался пока размимать пальцы, по инерции вцепившись в запястье напарника в начале. Он вообще не решался лишний раз двигаться, потому что обнаружил себя пойманным в странное состояние созерцания и чрезмерно объемного ощущения контраста на всех уровнях. Сейчас ему трудно дышать, в Берлине было больно от того, что кислород заканчивается - в Италии Илья бережно расстегивал ремни, которыми Соло был прикован к доисторическому электростулу, отводил пальцы каждый раз, когда по инерции мышцы Наполеона вздрагивали из-за перевозбуждения нервных окончаний, все еще пребывающих в легкой агонии. Они всегда кажутся эмоционально далекими с самого начала, но при этом - всегда физически очень близко друг от друга, вопреки логике. Они слишком близки физически даже сейчас, так, что на губах ощущается дыхание.
- Мы уже это делаем. Какого хрена, - он чуть хрипит, и этого неродной язык искажается, становится похож на кривой каркас причудливого архитектурного сооружения. Причудливо-уродливого.
Это запоздалый ответ на предыдущую реплику, у которого не хватало продолжения. Намеренно не хватало продолжения. Мучительное возбуждение сменилось ледяным холодом от отсутствия подтверждения или опровержения.
- Поговорить, - но на самом деле Наполеону хотелось или сократить это нелепое, небольшое расстояние между их губами или ударить, как он это сделал бы в любой другой ситуации, с кем угодно. Да нет, и с Курякиным бы тоже, просто не сейчас. Неэффективно. А он же самый эффективный агент в ЦРУ. Поцелуй дал бы больше преимущества для маневра, оборвал бы мысли, сбил бы со следа, и можно было бы начать необходимый разговор с чистого листа. Хотя, есть ли на самом деле о чем говорить, если...
- Твою мать, Илья. Ты всерьез, блядь, думаешь, что я нас сдал, - это даже не вопрос - утверждение, а прилив злости настолько натурален, что Соло хватает силы содрать чужую руку с горла.
Когда Илья Курякин считает что-либо очевидным - он не снисходит до того, чтобы обсуждать это. Из всего сказанного Соло только очевидное не удостоилось комментария. И господи, как же Наполеона это выбесило. Неочевидно. Бессмысленно выбесило. Он уже и забыл, как на самом деле ощущается обида, от этого только более неприятно осознать ее так запоздало.
Это идиотская ситуация, но Наполеон не отступится, пока ее не решит. Не решит свою идиотскую обиду, чья родственница последний раз пожирала его в следственном изоляторе Нью-Йорка после того, как его самым глупым образом "кинули", воспользовавшись слабостью. Не решит ситуацию того, что Илья считает его предателем. Второе - не просто эмоции, но... Но сейчас АНКЛ - это то, чего Соло не хочет терять. Его плечи уже здорово устали за десять лет от цепей, и он не хочет вновь вернуться к ним, когда ему удобно лишь с идентификационной биркой. Единственная цепь, которой он позволяет быть - та, что связывает его теперь с Курякиным, но совершенно не хочет ей удавиться.
Теперь уже он сам идет в наступление, опять сокращая между ними расстояние, но не притрагиваясь, глядя глаза в глаза с вызовом и кривой улыбкой.
- Так что, черт возьми, с тобой произошло после Месина? Нас вроде не контузило, чтобы что-то в голове отшибло.
"Давай, Курякин, вернись в мир логики и объясни, какого дьявола!"

+1

9

Злости как таковой уже давно нет. Есть глухая почти стертая ярость на Соло за то, что он снова должен переживать по кругу эти эмоции, способные заронить сомнение в его голове. Сомнений там всегда предостаточно, но они мешают работать. Чем дальше он от пропаганды и политики партии, тем хуже все становится. И в АНКЛ он может критически оценивать все своим умом, своими силами. Сложно.
Но даже если угли в догорающем костре ворошить, то получается ровно то же самое, что происходит с ним сейчас. Соло будто большой кочергой проходится по всей этой затухающей эмоциональной яме, и Курякин снова падает, падает, падает на дно, пытаясь цепляться руками за неровные края, но удержаться нет возможности. Он падает в этот гребанный омут на дне зрачков Соло, он дышит этим блядским воздухом вместе с Соло, вспыхивая неровным румянцем злости и раздражения, впитывая запах кожи и одеколона. Сложно.
Он не может сказать, иначе потом обязательно последует вопрос. И Соло нервный, он поглощен своим праведным гневом, пытаясь вытянуть их на диалог, и Курякин ему благодарен за то, что тот пытается наладить их отношения. Вот только Илья уверен, все зря. Ни один нормальный мужчина не будет работать в паре с ним, если правда всплывет. А правда всплывает. Всегда и во всем правда имеет тенденцию выплывать наружу, когда никто не ожидает. Поэтому нет, если Соло узнает, то точно подаст рапорт, расскажет Уэверли, упечет Курякина за решетку по статье. Да что угодно, но работать с ним явно не станет. А терять это не хотелось. Сложно.
Но он не думает, что Соло может нагло использовать его замешательство, когда его рука скинута, и злость уже не омывает внутренности огнем. Он смотрит, завороженно смотрит на то, как расширяются зрачки, чувствует запахи, слышит слова, и взгляд сам скатывается на губы, аккуратно очерченные. И это пиздец как сложно, потому что сердце стучит в груди, вырывается, подкатывается к самому горлу тугим жаждущим комком, и Илья едва слышит за всем этим грохотом крови в ушах, что Соло хочет знать. Соло очень хочет знать, что случилось с ним после Месина.
«Ты блять случился!» всплывает в голове, и Илья почти открывает рот, хмурится, молчит. Качнув головой, еще больше хмурится и не знает как реагировать на это. Что сделать? Сказать правду? Но тогда все закончится. Его напарник такой же как и все. Да?
Но ведь он случился и в Риме. Логичный ответ внутреннего голоса. И Курякин понимает, что сам себе задавал этот вопрос каждую ночь, вглядываясь в потолок. Почему только тогда он реально ощутил за долгие годы впервые то, что не должен был. Почему? Почему?
- Ничего со мной не произошло, - он хрипло отвечает, пытаясь замаскировать свою растерянность под новый виток злобы. - Просто нужно нормально работать. Как ты можешь мне доверять?
Илья захлопывает рот, сжимает челюсти, но вырвавшееся не вернуть обратно, не запихнуть в глотку поглубже. Отпрянув, он прищуривается, но усилием воли остается на месте. Он пытливо ждет ответа, пытаясь понять почему позволил ляпнуть такое своему напарнику сейчас. Но на самом деле ему нужно знать. Ему хочется верить, что между ними никогда ничего не измениться. Иначе все зря. Между ними все должно оставаться так, как есть. Потому что это проблема Курякина что внутри него есть болезнь. Патология. Отклонение от нормы. Он должен справиться с этим сам. Но рядом с Соло это сложно сделать.

+1

10

Соло показалось, как будто его ударило наковальней - прямиком из мультфильмов от Метро-Голдвин-Мейер. Они синхронно даже перестали дышать, руки Наполеона безвольно упали вдоль тела, а по лицам  - он был уверен, что и по его собственному, - гуляли попытки осознать сказанное. По русскому было видно, что он вовсе не это хотел сказать, но вот незадача, перепутал местоимения. Дважды. И теперь очень-очень жалел об этом.
Может быть, все было еще хуже, чем думал Соло? Может быть, это Илья их сдал, возможно даже случайно, и из-за чистого упрямства не раскрыл собственный фейл - уж больно они уперто в Риме соревновались за первое место. Нет, это исключено. Немыслимо. Не в этой ситуации. Не настолько Илья хороший актер.
Как там Габи говорила? Наполеон слишком сильно пытается залезть в личную сферу товарища Курякина, хотя должен сидеть в рабочей резервации? И вот он, ответ на вторжение. Все же, кажется, Соло как-то умудрился, ничего не делая, задеть чувства большевика, которые не для них с Габи зрели и вообще были. Ну, или точно не для него, Наполеона.
Соло осторожно выдохнул, разбивая почти гробовую тишину, снова запуская движение мысли и жизни вокруг них. Даже пылинки, кажется, затанцевали вновь, а то будто остановились пару секунд назад.
Что бы ни задело большевика, в одном он попал в точку - Наполеон действительно ему доверял. Наполеон действительно тогда, на балконе, думал не столько о том, как выкрутиться, а о том, где застрял его напарник и выручит ли он его. Всю мишуру слов Соло проигнорировал, отвечая только на самый важный и на самый честный вопрос - итог этого бессмысленного словесного танца:
- Так случилось. И именно поэтому мы теперь в АНКЛ, занимаемся чем-то полезным, а не бегаем по поручению своих контор. И... - он запнулся, тщаиельно взвешивая следующие слова: - В тебе нет подлости, Илья.
Безусловно, это не то безоговорочное доверие, которое испытываешь к человеку, когда провел с ним бок о бок много лет и побывал в сотне передряг, но это скорее результат того, что Наполеон не был идиотом да и в спину нож получал не раз. В случае с Ильей эта проблема полноты доверия крылась даже не в самом Илье, а в том, что они оба прекрасно понимали - они не принадлежат сами себе. Один раз они не прыгнули через горящее кольцо по щелчку хлыста, по посвисту хозяина. Один раз удалось замять, несмотря на серьезность ситуации, почти по-детски прикрывшись британцами. Ну, или просто боссов все же удовлетворила ничья, и им просто повезло - их решили оставить в живых. Но терпение КГБ и ЦРУ не бесконечно, и в игры они играть не любят - поэтому никогда не стоило забывать, какие фигуры возвышаются за их спинами, даже когда они смотрят друг другу в глаза.
Это была настороженность, необходимость всегда быть начеку. Можно ли было сказать, что он просто доверял Илье-человеку, хоть и не Илье-агенту? Наверное, как-то так оно и было, хотя кое-что постоянно нарушало границы, кое-что беспрестанно пыталось перевести эту легкую настороженность в приятную, слегка сводящую с ума напряженность, которой хотелось почувствовать эквивалентное противодействие.
Он расчитывал, что после Месина у них появится идиотский повод пошутить - да вот, хотя бы про кильки в банке. Повод рассказать пару смешных и не очень историй про то, как приходилось прятаться, словно крыса, часами, чтобы тебя не заприметил враг или объект. Но все вылилось в итоге в еще одну Берлинскую стену и обет молчания. И вот в этот вот странный, тяжелый разговор то на грани обвинения в предательстве, то на грани пролома чужих стен, как будто кто-то кого-то насильно пытается сделать социализированным и общительным. Наполеону не нравится психологическое насилие - слишком грязно даже рядом с потрошением внутренностей наживую.
- Нет никакого предательства, да? - он очень осторожен, как будто разминирует бомбу. - Все дело в том, что после Италии мы снова вернулись в Берлин.
Не то чтобы, все в Берлине было плохо... Такого искреннего восхищения, как в Берлине, Соло никогда не испытывал.

Отредактировано Napoleon Solo (2017-05-07 18:31:15)

+1

11

«Его имя Наполеон Соло…»
Почему-то Илья, вглядываясь в слайды и вслушиваясь в голос Олега Павловича, тогда не сумел просчитать все, что случиться после. Когда он висел над минным полем между двумя стенами и смотрел в эти глаза, он не смог просчитать все, что случиться после. Чувствовал только ярость от того, что не смог справиться с заданием. И чертово восхищение. Его обвели вокруг пальца, сумели ткнуть лицом в несовершенство методов. Он впервые столкнулся с лучшим агентом на нейтральном поле и проиграл. Впервые. Чтобы после выиграть ответное уважение и восхищение. Чтобы выиграть что-то большее, чем просто работа. Чтобы снова столкнуться с собственными изъянами.
Следя за Соло в Берлине, Илья видел только чужого агента, запрещая себе, но неминуемо раскладывая и расщепляя все на мелкие детали. То как Соло идет, то как Соло разговаривает, то как Соло стреляет, то как Соло одевается. После все это завершилось полной капитуляцией, так как агент ЦРУ был хорош во всем, в чем не был сам Курякин. Они дополняли друг друга, и он видел это. Понимал это. И с этим трудно было бороться.
Месин дал Курякину то, что он уже не чаял почувствовать. Надеялся никогда не узнать снова. Из самых далеких уголков его тела и духа выползали на свет самые потаенные желания, задвинутые за шкаф, упрятанные на антресолях. Все должно было быть не так!
Соло ему доверяет. И он доверяет Соло. После того, как они справились с тем заданием в Риме, после того, как затонула Диадема, после того, как они сожгли к херам тот диск. Доверие окрепло, но потерпело тоже крушение. Теперь Илья доверял Соло все, но не мог доверять себе. Потому что даже сейчас, на грани всего этого разговора, он чувствовал, как тело реагирует на близость напарника, как кожа покрывается мурашками от дыхания и жара. Им жить здесь не один день, и это уже сводит с ума. Он не имеет никакого права лишать Наполеона этого доверия, пойдя на поводу своей плоти. Он сильнее этого. Русские так не поступают.
Илья прикрывает глаза и хмыкает. В нем нет подлости, но есть то, что никому не понравится. Особенно начальству, которое обязательно засадит его, оступившегося однажды, в ГУЛАГ, подальше от всего, потому что он не человек. Он монстр. Он отвратителен. Он ужасен. Он мерзкий. Это неправильно. Все очень неправильное. А подлости в нем нет. Да. Определенно.
Илья качает головой и улыбается, печально, грустно, чувствуя как внутри что-то сжимается от этих слов, сжимается в пружину тревожности, и если бы ему было одиннадцать лет, то Илюша Курякин бы спрятался у себя в комнате и плакал, наплевав на то, что мужчины не плачут. Он плакал бы горько, громко, размазывая слезы по красным щекам, захлебывался бы, как в тот раз, когда его отца увели прямо из квартиры. И матери пришлось судорожно сжимать платок, цепляться за плечи сына и держаться. Если бы ему было одиннадцать, Илья знал бы как поступить. Но ему за тридцать, он когда-то самый молодой агент КГБ, работающий в поле, теперь агент АНКЛ. Он русский. Он вырос. И теперь даже если хочется кричать, бить вещи, плакать и упрекать, то он не может себе позволить. Удивительно, что его голова не кружится, не трясется рука, и хочется просто бежать, бежать, бежать пока все это не кончится, пока все это не случится без него. Он устал.
Он медленно качает головой, улыбается и отходит от стены, поворачиваясь к разбросанным шахматам. Потому что больше не может. Иначе он сорвется. Сорвется позорно, чем оттолкнет Соло, заработает удар в челюсть. Если с ударом он справится, то с ненавистью напарника никогда. Он слишком дорожит им. Так просто. И так сложно. Взрослый мир шпионов и разведчиков, мать его.
- Я доверяю тебе, - он старается, чтобы голос прозвучал нейтрально, мягко, хотя не смотрит на напарника, а собирает фигурки с пола. - Я никогда не считал, что ты предал. Да, мне не понравилось то, что ты забрал ту деталь.
Он садится на колени на пол и оглаживает края ладьи пальцами. Когда-то этот набор подарил ему отец, Илья как раз начинал делать успехи. Они играли по вечерам, пока мама готовила ужин. И хотелось просто находится в теплом жаре кухни, под радио, стоящим на холодильнике, обдумывать свой ход и смотреть, как отец отсчитывает время по часам. Когда-то это было. Когда-то, когда он еще не знал о своей болезни, не знал, что отца упекут, что мать будет…
Илья жмурится и мотает головой, аккуратно складывая фигурку в кучку остальных.
- Что ты хочешь, ковбой? - он устало тянет, переходя с русского на английский, не оборачиваясь.

+1

12

Напряжение в комнате сдулось, словно воздушный шарик. С таким же почти пердящим звуком.и душком дешевой резины. Он висел призраком и никуда не собирался уходить, питаясь смесью их дыханий, пересекающихся из-за того, что они стояли очень близко друг от друга. Наполеон склонил голову набок. Он, черт возьми, был абсолютно точно уверен, что, оказывается, этот дух был с ними практически постоянно после "миссии Винчигуэрра", поэтому воспринимался, как отсутствие какого-либо напряжения вообще. И это не недоверие, не нежелание работать в команде, не личная неприязнь и не несогласие с формированием АНКЛ, вероятно, даже не Соло, как таковой, порождал эту проблему, точнее был всего лишь триггером.
Илью потряхивает, в Илье засела непонятная грусть, в Илье гораздо больше от человека, чем он показывает. Вовсе он не лишен дурацких человеческих страданий, как, наверное, сам иногда хочет - только лишь умело не демонстрирует. А самое главное - товарищ Курякин, лучший агент КГБ, не лишен даже еще более низменого и человеческого. Илья Курякин не лишен желаний.
Может, Соло и правда испорченный к чертовой матери, если делает именно такой вывод, выводит именно такое решение старой загадки, когда видит печальную улыбку на лице напарника? Испорченный и самоуверенный у тому же, если думает, что вот так просто разобрался в кустистых дебрях тонкой бунтующей русской души. Но догадка от этого менее правильной и менее объясняющей ситуацию не кажется: их с Габи бравый большевик слегка ломался под гнетом целого океана никак не реализованного сексуального напряжения.
Все же сходится. Соло не знал, как до Рима, но в Италии точно ничего не было - Илья был слишком сосредоточен на работе и больше терзался чувствами, чем плотской стороной. С Габи у них так ничего и не вышло. С момента, как они в Турции, тоже не могло ничего случится - кроме неуместной близости, подчеркивающей сводящий с ума голод. Все эти вопросы про доверие... Вспоминая, с какой нерешительностью и неуверенностью Курякин относился к Теллер, словно боялся помять ее, как бумажку, одним прикосновением, можно было предположить, что вряд ли совесть позволит ему, не имея приказа свыше, развести какую-нибудь девушку или женщину на доверие. Обнадежить ее и оставить возможно с мыслями об ожидании.
Ему самому были знакомы терзания такого рода, но они были обусловлены исключительно ситуацией, а не нещадно натягиваемыми поводьями совести из моральных принципов и чести, а значит это давило на мозг лишь в половины силы от того, что мог испытывать Курякин.
Когда Илья прянул назад, Наполеон еле удержался от того, чтобы остановить его прикосновением. Не самой лучшей идеей будет попытка поговорить с Курякиным об этом напрямую, разве что только в лицо получить захотелось, но в голове Наполеона все равно начал созревать план. Рядом с другим планом. Соло смотрел на стройный изгиб спины русского, собирающего шахматных воинов в их клетчатые казармы, а видел, как неумолимо быстро движутся навстречу взрывные волны, готовые образовать огненный торнадо, который сожжет все остатки здравого смысла. Вероятно, Алекс была и права - для того, кому дорога его шкура, у Наполеона подозрительно отсутствует мера в организации игр с людьми.
- Я не мог поступить иначе, - Соло вздохнул, покачав головой. Он полностью расслабился, опираясь на стену и вновь складывая руки на груди. - Нас раскрыли, хоть мы и не выдали себя ничем. Значит, вполне вероятно, кто-то слил информацию изнутри. Мы ничего не знаем о людях, которых "одалживает" у своих Уэверли. В конечном итоге машину похитили, но хотя бы без этого... этой мерзости, - почему бы не называть вещи своими именами? Наполеон испытывает неприязнь к биологическому оружию, и нет нужды это скрывать.
Он продолжил говорить по-русски уже исключительно из шифровальных соображений. Не очень умно, наверное, обсуждать это здесь, но если те же люди следят за ними, то они уже их нашли, а если нет - то всех остальных они бы уже заприметили. Впрочем, кажется, на сегодня это последнее "рабочее" откровение. И из разговор скатился в области тьмы, где оба могут идти только наощупь в беспросветной дегтярной черноте.
Но переход на английский Соло оставил на совести большевика. Тот не заставил себя ждать, выдывая одну из своих сакрально-коротких фраз, которые так полюбились Наполеону вот прям с самого начала, вызывая одновременно восторг и желание вытрясти из Курякина нормальное развернутое предложение.
- Я хочу свой честно заслуженный отпуск после всего этого дерьма. И чтобы мой спутник не излучал всем своим видом то, что он не хочет быть здесь - это привлекает внимание. Так что как насчет того, чтобы прикинуться друзьями-туристами на четыре дня и выполнить программу максимум?
Так у Ильи не будет нужды оставаться наедине со своими мыслями, а с ним самим - не будет нужды общаться, потому что они будут заняты местными достопримечательностями и теплым ласковым морем. Потому что у Соло уже созрела стратегия, и в кои-то веки для ее реализации почти не были нужны слова.

+1

13

Где-то под маской обаятельного ловеласа прячется сердце, и Илья только улыбается сильнее, вслушиваясь в голос напарника. Он всегда это видел, хотя разглядеть это сложно. Наполеон Соло, лучший агент ЦРУ, умело прячет все, что может помочь людям заподозрить в нем человека. Единственное, что он распушает, как павлиний хвост - это самолюбие и самолюбование. Но разве поступки, что совершал Соло еще в Риме, не говорят о многом? Вор, серийный бабник, но чертов спаситель. Кто не без греха?
Он тоже вертел тогда эту ситуацию, прислушивался к своей интуиции, анализировал все, что произошло, приходя к неутешительному выводу. Что «крот» есть, но в троих агентах Илья мог быть уверен. Габи тогда принесла свои извинения, когда все закончилось, и он тянулся к ней, несмотря на то, как она поступила. Обида жгла, но все же она хрупкая девушка, он поступил бы также. Он тянулся к ней, чувствовал родство, надеясь хоть напоследок почувствовать эфемерность правильности выбора, если бы он мог выбирать. Габи Теллер - хороший выбор. Правильный выбор. Не его выбор. Иначе почему он так остро тогда почувствовал то, что вырвалось разгромленным номером? Облегчение, затопившее его, когда не нужно было жать курок и смотреть в глаза Соло. Облегчение и восхищение мужественностью выбора. Его выбора.
Сейчас они в четырех стенах в Греции. У них впереди еще несколько дней. Задача имеет решение, но выбрать его нужно правильно.
Илья складывает шахматы, выпрямляется. Нужно решить это раз и навсегда. Курякин разворачивается и протягивает руку.
- Что, есть небольшой вагон знаний об античной культуре, ковбой? - он усмехается, заставляя себя задвинуть все дальше. Он смотрит прямо, упрямо, точно. Он уже совершенно такой, когда они пробовали границы их нового союзничества, когда они оба еще не знали как с друг другом иметь дело. Когда они оба изучали это. Он улыбается шире, крепко сжимая ладонь напарника. Чертова ладонь позволяет сбиться дыханию, но Илья не в первый раз заталкивает себя дальше, чем можно, дальше чем нужно, дальше, дальше, дальше. Просто потому что сейчас не на задании сложно сделать это. Сейчас он человек, не робот, не машина, не агент. Он человек. И каждый раз все сложнее захлопнуть в себе это, захлопнуть сильно, плотно, все сопротивляется этому. Он человек?
- Что предлагаешь? Наверняка уже составил план или помочь с этим? - он разворачивается к кровати, достает чемодан и раскладывает вещи, пытаясь найти что-то более подходящее для прогулки к морю. Светлая рубашка, светло-песочные брюки, легкие туфли.
- Как думаешь, мы можем окунуться? - задумчиво прикусывает губы, чуть прикрывая глаза. Это будет сложно, но морская гладь все еще выжжена где-то в памяти Крымским берегом, шумной Ялтой.
Пальцы натыкаются на оборудование, спрятанное между вещей. Илья предпочитает всегда быть готовым ко всему, и он достает нелинейный локатор, задумчиво смотрит на него, а после кивает Соло, мол, проверить?
Возможно это стоило сделать раньше, как только они зашли в комнату. Возможно это не нужно делать вовсе, хотя как это? Он всегда проверяет каждое помещение, если находится на задании. Но это первый его отпуск не в Москве, первый отпуск за много лет. И он совершенно потерял хватку.
«Размяк, Угроза?»
Точно. Тогда Наполеон ошибочно интерпретировал его заинтересованность. Но может не ошибочно? Может он и правда стал совершенно отвратительным агентом рядом с напарником? Может ему пора списаться, залечь на дно и, например, шить платья для юных и не очень леди. Эти мысли лучше, чем те, что посещают его бессонными ночами, когда он слышит очередной стон, слышит даже тень этого стона в своей голове.
Он включает локатор и смотрит на показания, ожидая когда тот поймает свой же сигнал, возможно здесь есть «жучки».
Нет. Все пусто. Никому до них нет дела. Это хорошо или плохо?

Отредактировано Illya Kuryakin (2017-05-09 22:04:49)

+1

14

- И вторые вилы, если вдруг хочешь помочь мне его разгрузить, - Наполеон молниеносно подхватывает деловой джентельменский тон напарника, пожимая ему руку и тем самым окончательно ставя точку в ситуации.
Да, большевик - джентельмен, как бы смешно это ни звучало. Настолько махровый, что английские лорды, по карманам которых успел в свое время пошариться Соло, просто иногда меркли со своей очень сомнительной моралью, делавшей пшик при соприкосновении с реальностью. У Курякина даже имелся в арсенале оксфордский прононс - Наполеон видел его своими глазами, пощупал своими ушами и записал в мысленный блокнотик путешественника по маленькой, но очень дремучей и глубокой русской губернии с названием Илья. А сколько еще открытий ему предстоит туда записать, учитывая, что исписан пока всего лишь один листик... Может быть, ему и правда стоило бы рискнуть и завести блокнот? "Дорогой дневник, я согрешила..."
У Курякина приятное рукопожатие, и узкая ладонь с длинными пальцами - совсем не такая, как квадратная, чисто мужская лапа Соло, пусть и холеная. На самом деле Илья только кажется большим и страшным, когда нужно - его любимая рыже-бурая куртка на отлично справлялась с этой иллюзией, даже когда большевик не старался, - но вообще он достаточно стройный и поджарый. Скорее бегун, чем тяжелоатлет. Наверное, именно это навело в какой-то момент Соло на мысль, что вообще-то Курякин - неплохой актер. Не мастер, но определенно лучше, чем можно подумать изначально (как-то же он справлялся без Соло до этого?), достаточно, чтобы испугать тебя и уверить в том, что ты встретился ни больше ни меньше с Иваном Поддубным, и сейчас тебя порвут, как телефонный справочник. Конечно, если не знать, что Курякин и правда может порвать кого-нибудь, как телефонный справочник.
Мысли Наполеона убежали совершенно не туда, стоило ему расслабиться от смены настроения в комнате. Сформировавшийся в голове план снова позволил ему стать непринужденным и самоуверенным - ровно таким, чтобы слегка колебать раздражительность Курякина и не дать забыть о себе.
- У меня есть авторский туристический маршрут, - Соло улыбнулся уже спине Ильи, который решил приодеться еще более удобно - что ж, предложение о приятелях-туристах вступает в силу. - Вероятно, нам просто необходимо это сделать.
На предложение все же добросовестно сделать свою работу Наполеон только кивнул. Он почему-то был уверен, что локатор русского ничего не найдет. Их конторы немного устали от них, им было чем заняться и без показавших себя никчемными лучших агентов. А Уэверли, вероятно, случайно нажаловалась Габи, и тот снова отправил их "дружиться", сняв поводки. Что ж, хороший повод использовать как-то еще время, которое нужно было, чтобы, по его словам, "усыпить бдительность" тех, кто их рассекретил, перед следующей миссией где-то в стоической Скандинавии.
- Радио молчит... - прокомментировал Соло, снова хлопаясь на свою кровать. - Полчаса отдыха, и начнем культурную программу.

***

- На первый взгляд почти все пляжи Санторини, кроме, может быть, Белого, выглядят грязно. Но это из-за черного песка, все же вулканический остров. Он не особо приятный на вид, когда мокрый, да и сухой тоже, но на ощупь ничем не отличается от обычного песка с мелкой галькой, - словно демонстрируя безопасность, Соло смело шагнул с бетонной набережной на черный песок пляжа, тут же стягивая топ-сайды.
Мелкие камушки и ракушки покалывали ступни с непривычки, но это было скорее приятно, чем дискомфортно. Чисто галечные пляжи Соло не жаловал куда больше. Он очень давно не был на пляжах как на пляжах, а не как на объектах выполнения заданий. В Риме они так и не успели сходить искупаться. В Стамбуле только помочили ножки и сделали пару фотографий, которые, он надеялся, ЦРУ никогда не увидит - больно уж у Наполеона там получилась довольная жизнью рожа, а это всегда заставляет Эдриана задуматься. А ему лучше не думать.
- Кстати, на этом пляже самая чистая вода на всем острове, и почти никогда не бывает слишком ветренно из-за скалы.
Их дом располагался именно в той части Периссы, которая была ближе всего к скале, и где находились почти все интересные заведения, и даже православный храм. Они видели его простые, низкие лазурные купола, когда шли вдоль пляжа в сторону скалы. Он, кстати, был совсем неподалеку, но из-за приземистости его было не видно с полосы песка за деревьями. В России храмы совершенно не такие, они богатые, они грциозно тянутся вверх. Но тем и привлекательна греческая архитектура в большинстве мест - она выделяется изысканной простотой: стены цвета топленого молока и лазурные росчерки, как будто грекам всегда было мало неба, и они пытались притянуть его еще ближе.
Время близилось к полудню, и народу на пляже было не так много, как могло бы быть - все разбежались, чтобы не топать по отелям и домам под самым жарким и вредным солнцем, - потому они беспрепятственно могли прокладывать себе путь вперед. Наполеон чуть сбавил ход, чтобы поравняться с Курякиным и, пока говорил, ненавязчиво подцепил того под локоть. Теперь они и правда походили на двух добрых друзей - да хоть из той же Англии - в ленивых поисках приключений, ведь отпуск только-только начался.
- Не особо люблю пляжный отдых, знаешь. Слишком много соблазнительно оставленных без присмотра вещей.
Наполеон усмехнулся. Дурной тон - переходить сразу к шуткам с самоиронией, но часто ли у него есть шанс побыть в непритязательной к таким мелочам компании?
Пока они отдыхали после словесной схватки и дороги перед тем, как сделать вылазку, его план обрел более четкие очертания. Скорее даже - более соблазнительные и опасные. Соло не нашел в себе сил изгнать эти нововведения. В конце концов, не слишком ли он долго сдерживал даже минимальные порывы для человека, который в принципе не привык в чем-то себе отказывать? Вот и ему показалось, что слишком долго. Да и кого удивит, что Наполеон Соло - эгоистичная сволочь даже тогда, когда пытается сделать что-то хорошее.

+1

15

Ветер треплет волосы, и Илья вдыхает совершенно другой воздух полной грудью. С каждым вдохом в нем просыпаются непрошеные воспоминания, а грудь сдавливает. Казалось бы, за столько лет нужно привыкнуть к этой пустоте жизни агента. Он всегда стремился к ней, стремился забыть, стремился стать другим. Но часы на запястье, шахматы в чемодане, он очевидно не хочет забывать. Даже это дает силы делать то, что считаешь нужным. Но воздух кружит голову, оседает мелкими каплями на коже.
Когда Соло рассказывает, Илья прикрывает глаза и вслушивается в плавную речь. Иногда ему хочется быть кем-то другим. Иногда ему хочется быть с кем-то другим. Иногда он жалеет о собственном выборе, когда-то выбранных аргументах «кто, если не я». Иногда слишком хорошо отстраниться от правил, забыть вещи, идти вперед, вслушиваясь в неторопливый рокот волн.
Голос Соло такой же неторопливый, и это гармонирует со звуками, которые их окружают. Голос Соло маяком мигает где-то на периферии сознания, и Илья идет вперед, усмехаясь вместе с напарником над самоиронией. Он помнит каждое слово, сказанное в темной комнате при показе слайдов. Он помнит каждую газетную вырезку, любовно собранные в архиве КГБ. Он помнит каждый пункт биографии, вызубренный до зубного скрежета. Поэтому только останавливается, всматриваясь в босые ступни, контрастирующие с темным песком. Пятки Соло светлые, в них впиваются острые грани ракушек. И Илья смотрит, смотрит, смотрит, сглатывая горечь.
Возможно будь у них что-то еще, например время, он бы позволил себе небольшой намек. Возможно будь у них что-то кроме, например пространства, он бы сделал шаг навстречу. Но Илья просто двигается слегка заторможенно, поднимает взгляд и видит море.
- Должно быть пляжи самое соблазнительное для тебя зрелище, ковбой, - он бросает эту реплику расслабленно, проходя мимо напарника вперед, подбираясь к кромке воды. Ленивые волны откатываются назад, и Илья почти слышит, как мать зовет его, кричит, что столько купаться нельзя, у него уже синие губы, пора обсохнуть и идти на обед. Он почти это слышит краем сознания, и хочется пройти дальше, забраться по колено, бедро, по шею, плыть, плыть, плыть, пока хватает сил. Но это просто наваждение. Он опускается на корточки и обмакивает ладони в соленой воде.
- Теплое, - Илья безмятежно улыбается. Вероятно не лучший выбор момента, они агенты, последнее задание накрылось, а он мочит руки в воде, совершенно забывая об открытой позе, из которой сложно выйти победителем. Но он устал. Именно сейчас он чувствует как сильно он устал жить так, как жил последние годы. У него не было отпуска, и впервые он чувствует, что отпуск расхолаживает, заставляет его почувствовать вкус иной жизни, той, что он лишен. Той, которая никогда не будет его.
- Никогда не любил загорать, но плавать… - он улыбается и смотрит на горизонт, где сливается небо и море, и кажутся почти неотличимы друг от друга, размывая границу.
Он вдыхает соль, оседающую на легких крупинками. Капли с пальцев падают на светлые штаны, тут же расползаясь кляксами. Илья поднимается во весь рост.
- В детстве мы ездили в Ялту, - он чуть дергает плечами, не понимая почему говорит это вслух. Почему говорит это на русском. Так, чтобы Соло обязательно услышал.Так, чтобы Соло обязательно понял. Зачем? Что это даст? Разве не проще молча переждать эти дни? Зачем он сам подтачивает молчание между ними?

+1

16

Соблазнительное ли?
На пляже действительно хорошо тренироваться кое-каким мелким навыкам хищения. Многие люди достаточно легкомысленны, чтобы оставлять на берегу сумку со всем важным содержимым и пойти искупаться, уповая на то, что их симпатичный и прилично выглядящий сосед или соседка присмотрит за их вещами, совершенно не задумываясь, что как раз от этого соседа или соседки неплохо бы их поберечь.
Алекс это забавляло. Никто не носит на пляж большие деньги - так, пару бумажек на случай, если захочется купить мороженого или еще какой-нибудь снеди, - а она никогда не нуждалась в деньгах настолько, но ей все равно нравилось таскать кошельки и бумажники. Иногда она оставляла хозяйке деньги и забирала только кошелек от какого-нибудь модного бренда. Она делала это играючи, сначала Наполеону казалось, что она просто рисуется, но на деле - она просто не могла по-другому. Алекс ни на секунду не могла отрешиться от своих талантов и быть кем-нибудь другим. Не было настолько высокой ставки, чтобы это случилось хоть раз. Было наивно думать о себе, как о невероятно дорогом товаре тогда.
На пляжах было много красоток потом, но ему приходилось прилагать усилия, чтобы о них не думать, ведь его обычно в таких случаях интересовал вон тот канареечно-желтый купальник с юбочкой, невинный, а на деле, конечно же, представляющий навероятную угрозу для США. Приходилось думать о том, чтобы выжить, чтобы продержаться до следующего перерыва, чтобы не скатиться туда, где рано или поздно оказываются все агенты разведки - внутренней и внешней.
А к моменту, когда он мог спокойно потеряться на пару дней из-под бдительного ока Эдриана, купить трюфелей для ризотто и какого-нибудь дорогого вина, на пляже ему уже было больше нечего делать - нон грата для чужого взора и магнит для праздного любопытства, да и мало ли было еще мест, где обаятельный джентльмен может заручиться вниманием дамы в поисках жаркой ночи?
Так что нет, вряд ли пляжи - самое соблазнительное для него место, но Соло ничего не стал отвечать Илье, только улыбнулся. Совершенно не важно, как большевик будет трактовать этот момент. Наполеон только отпустил локоть напарника, когда тот рванул навстречу к почти незаметному сейчас прибою. На море был почти штиль.
- Сейчас бархатный сезон, - он подошел следом за Курякиным к воде, еле облизывающей черный берег.
Было видно, как шевелится, будто живая, мелкая галька и ракушки под прозрачной водой.
Наполеон тоже не любил жариться на песке, как и Илья, да только он и оставался почти всегда бледной поганкой, лишь слегка покрываясь чем-то вроде загара. Прекрасно помогает мимикрировать среди прозрачных жителей Британского острова. А вот к Курякину наверняка загар приставал и так, когда тот еще был мальчишкой. Золотил кожу и отбеливал и без того светлые волосы. Они совсем недолго в теплых странах, но когда большевик двигался, и рукава рубашки чуть приподнимались, было видно четкую разницу между оголенными участками кожи и теми, до которых коварное солнце еще не добралось. Ни коварное солнце, ни коварные девицы, которым Наполеон удумал составить... скажем так, небольшую конкуренцию, воспользовавшись самыми своими отъявленными минусами, обратив их в неожиданные плюсы.
- А я был в Сочи, - у этой информации уже давно истек срок годности, и Наполеон без всякого зазрения совести обменял ее как откровение за откровение. - Но пляж видел только издалека... Кстати, мы же вроде как в отпуске, так что искупаться нам ничего не мешает, так или иначе.
Немногичисленные оставшиеся на пляже, казалось бы, своими взглядами одобрили слова Соло. По крайней мере, пара женщин на лежаках как будто только и ждала, стреляя глазками из-за приспущенных темных очков, что они оба наконец-то заткнутся и начнут раздеваться.
Привычный холодок пробежал меж лопаток Наполеона. Не стеснение и даже не предвкушение, просто... Просто он дождался бы вечера, когда уже никому не будет интересно купание и их несомненно привлекательные задницы. Было странно вновь желать приватности в подобном вопросе.

+1

17

- Купаться лучше утром или вечером, когда солнце не такое активное. И меньше людей, - он улыбается мягко, вспоминая, как мать наставляла их обоих, собираясь на пляж.

«Чтобы лучше загар ложился, Коля, как ты не понимаешь. К тому же нужно занять выгодное место»

Почему он до сих пор это слышит? Перестукивание маминого жемчуга, скрип половиц на старой квартире, чихание матери от цветения весной, кашель отца от сигарет, шептание в их комнате, пение радио по утрам. И множество дргуих звуков, что навсегда создали фундамент тех воспоминаний, на которые после легли взрывы, стрекот пуль, немецкая речь, крики, плачь. Почему он до сих пор это помнит?
В том самом детстве, которое у Ильи отобрали, они с родителями всегда приезжали на море каждый год. Он учился плавать, учился готовить мидии вместе с отцом, играл в шахматы, когда мама отдыхала после утреннего заплыва. Тогда все строго выверялось по часам именно ей, а они подчинялись заведомо соглашаясь с этим режимом. Отец иногда шутливо толкал его в бок, когда в голосе матери прорезалась сталь. Илья не любил спать днем, но часто, когда укладывался, засыпал сразу, под шум волн.
Крымский берег был знаком. Они ездили на экскурсии, взбирались на горы, плавали к Золотым воротам в Феодосии. Он приезжал в Киев наполненный впечатлениями, как и множество других ребят из его двора. Но детство кончилось.
- Я тоже бывал в Сочи, - Илья с сожалением отряхивает соленые руки и поднимается в полный рост, пытаясь закрыт снова свой панцирь, поставить на место плотно подогнанную маску, но что-то дает сбой. Что-то глубинное восстает против этого, и он с сомнением смотрит на горизонт.
Ведет плечами, чувствуя острые любопытные взгляды присутствующих на пляже людей. Словно песок, они скатываются вниз с его плеч. Он зачесывает влажными пальцами волосы, уже выбеленные солнцем в Турции. Здесь они кажутся органичнее, чем в Москве. Запах моря окутывает сильнее, и ему кажется что оно живое. Как в его далеком детстве, которого его лишили сразу два события. Пришлось взрослеть.
- Что за миссия была в Сочи, Наполеон? - имя само прыгает на язык, и он не противиться, наоборот здесь на кромке пляже все кажется настолько интимным, настолько личным, настолько далеким от работы, что хочется ущипнуть себя, не веря что это происходит. Как он может поверить в это? Когда даже солнце не может до конца осветить его темные мысли, лишить их силы. Слишком близко. Слишком близко то, чего нельзя. И от этого голову ведет.
Вместо того, чтобы оставить молчание ширмой, он продолжает терять территорию, уже даже не обороняясь, отступая под напором американца. В их работе нельзя открываться, нельзя становиться человеком, нельзя показывать что-то личное. Но доверие нельзя заслужить оставаясь просто безликой фигурой в толпе таких же. Даже если разведчик другой страны может обратить это во вред. Даже если они все еще напарники. Даже если он его уважает.

+1

18

Вечером так вечером. Наполеон, улыбнувшись, пожал плечами. Он умеет быть терпеливым и на Курякина в неглиже еще успеет насмотреться, а вот на Курякина, сбросившего панцирь... У русского потрясающе получалось сочетать в себе иногда нечеловеческую, механическую непроницаемость с моментами, когда у него на лице мысли почти змеились убористым почерком с аккуратными завитушками, складываясь в пространное сочинение. Конечно, Соло могло просто так казаться - будучи мошенником, он в первую очередь неплохо развил свои способности читать людей, чтобы научиться делать так, чтобы его самого читать не могли. Илья, кажется, тоже почувствовал, как проступают на коже невидимые буквы, сделавшись снова будто обеспокоенным чем-то, будто оказался немного не в своей тарелке, и поспешил снова отвести взгляд.
Соло и не настаивал и даже невольно задержал на пару секунд дыхание, почему-то ожидая, что за ответной фразой про Сочи последует какая-то короткая история. Но история последовала бы, если бы они не были теми, кто они есть, и если бы Наполеон сейчас прогуливался по этому пляжу с кем-нибудь из друзей из его прошлого - богатых, беспечных и, по большей части, бессердечных, а оттого невероятно счастливых. Они не то чтобы, если честно, были его друзьями даже, но тогда это было мелочью. Тогда "друг" - это было скорее стратегическое понятие, зато и жизнь казалась более свободной от любого влияния извне. Жизнь была полной противоположностью того, какой она стала после пополнения штата ЦРУ.
Взгляды в спины становятся все более нетерпеливыми и сверлящими - аж затылок зудит, как будто кто-то на высокой скорости вкручивает шуруп. Еще минут пять - и они с Курякиным на пару упадут в категорию оскорбительно-странных и оскорбительно-незаинтересованных в вещах, которые нормальные люди делают на нормальных пляжах. Будь они где-нибудь в Испании или на Ривьере, оказались бы еще и оскорбительно-голубыми. Соло все равно, потому что большевик все равно умудрился его удивить, и совсем даже не своим внезапным вопросом о старой работе вместо истории о себе, а скорее неожиданным обращением. Наполеон невольно вскинул бровь, пряча ладони в карманах закатанных штанов, прежде чем ответить:
- Сопровождение и охрана, ничего интересного не произошло. Как сейчас помню - начало апреля, промозглый ветер с моря и набережная, которую я мельком видел издалека. Занудный объект, который, к счастью, не жаждал особо общения, минимум информации, чтобы много не думать. Не миссия, а настоящие каникулы, - Наполеон хмыкнул, прячась за кривой улыбочкой.
По сути, это и были самые что ни на есть каникулы - тогда управление не давало ему расслабляться, и лучшее, чего он мог ждать - получить на неделю какое-нибудь такое плевое дело, чтобы хоть немного зализать раны и дать мозгу роздых. От этого самого промозглого ветра с моря ныло едва залеченное сломанное ребро, а узкая штанина топорного черного костюма бодигарда (сидевшего на нем абсолютно отвратительно, что само по себе страдание) с трудом прикрывала толстый слой бинтов, потому что разодранная колючей проволокой икра все еще кровоточила.
Только спустя несколько месяцев он начал задумываться о том, почему для такой простой миссии ему не доверили вообще почти никакой информации ни об объекте, ни о вообще том, что требуется объекту сделать, но быстро понял, что чем меньше он будет копать и чем больше думать о том, что это просто был его отпуск, тем будет лучше для всех. Но да, Эдриану пару пунктов к итак зашкаливающей сволочности он все равно добавил.
- Мы протащились по каким-то достопримечательностям, но, сказать честно, я ничего особо не запомнил. Не зацепило. Все прошло тихо, и мы вернулись транзитом через Москву. Наверное, можно сказать, что в Москве я был, если внутренности аэропорта считаются.
Кажется, с момента, как они заговорили по-русски, интерес к ним пропал. Оно же лучше.
Наполеон вновь сократил дистанцию, оказываясь совсем близко от Курякина. Главным образом, чтобы не упустить ни малейшего нюанса реакции большевика на развернутый ответ на даже можно сказать дружеский вопрос. Неужто у их странной недоссоры и ее разрешения так быстро появился эффект? Соло постарался не слишком откровенно пялиться в лицо Ильи и не пялиться слишком выжидающе. Иногда русской машине убийства нужно было немного времени на обдумывание реакции.
- Кстати, если уж время для купания неблагоприятное... Мы можем пока ознакомиться с местными кафе, развлечениями и инфраструктурой, - последнее слово на русском вышло корявеньким. - А завтра попробуем поймать автобус до Фиры.

+1

19

Илья не ожидает того, что его напарник действительно ответит на вопрос. Но вот они здесь, на пляже в Греции, и он вслушивается в голос Соло, накладывающийся на перешептывание волн. Это совершенно нереальная честность, которой не ожидаешь, выбивает также из зоны комфорта, как и ответная честность. Они впервые оба искренние сейчас, и Илья чувствует это каждой клеткой собственного тела. Это неправильно. И скорее всего Габи лишь усмехнулась бы, если бы услышала их разговор. Но ее здесь нет. Нет Уэверли. И КГБ тоже осталось где-то далеко. Они практически одни. Но все равно это чувствуется неправильным.
Он ловит взгляд Соло, и не знает что сказать. Он видит, как солнце создает тени на лице американца. Наблюдает за тем, как двигаются губы. Всматривается в пятнышко на радужке, и мысленно благодарит смекалку и наблюдательность напарника. Они оба сейчас уязвимы. Им нужно время. Илье нужно время, чтобы как-то прийти в равновесие. И он облегченно выдыхает, когда слышит о кафе.
- Перекусить самое время, - он кивает, все еще продолжая на русском. Он даже не морщится от произношения, просто говорить на родном языке это так естественно, легко, как будто дышать. В миссиях ему этого не хватает.
- Ты думаешь, что в Фире будет … - как правильно закончить эту фразу? Илья спотыкается об слова, но медленно разворачивается, не хотя оставляя за спиной ласковое море, окатывает взглядом возлежащих дам, и косится на Соло, очевидно гадая как скоро его напарник найдет для себя более интересное занятие, чем развлекать неотесанного русского товарища.
- … приемлемо? - слово совершенно не то, что хочет сказать Илья, но не может удачно подобрать нужное так, чтобы не выдать себя. Это сложно. Сейчас очевидно сложно все, и хочется спрятаться за молчанием, за меню, за тенью от зонта, за книгу. За что-нибудь, лишь бы не попадаться мишенью в перекрестный огонь проницательного взгляда. Соло слишком хороший агент, чтобы так сильно расслабляться на его глазах. Курякин досадливо морщится, полагая, что напарник замечает все. Замечает и анализирует, и это совершенно точно не дает право лучшему агенту КГБ так позорно сдавать в его компании.
Он борется с самим собой долго и упорно, и это нельзя прерывать. Но Греция совершенно не та страна, где он сможет стать снова агентом Курякином. Прошлое сдавливает его панцирь, сдавливает броню, подтачивает словно вода, и Илья впервые знает, что можно дышать свободно. Знает, но боится делать это. Есть границы дозволенного, границы, которые он не сможет пересечь никогда. Даже если от этого будет зависеть чья-то жизнь.
Курякин идет вперед мимо людей, загребая песок, всматриваясь в линии горизонта и перспективы. Он почти чувствует, как сложно будет сегодня засыпать рядом с Соло. Особенно после сегодняшнего происшествия. Особенно после откровенности.

Отредактировано Illya Kuryakin (2017-10-11 21:04:06)

+1

20

- Там будет почти как в Древней Греции, - Соло утвердительно кивнул, подтверждая свою мысль.
Даже если Курякину и было некомфортно от его предложения провести отпуск, как Уэверли и наказа - вместе, - то отказываться тот все равно не стал. А значит у Соло будет больше возможностей продолжить то, что он начал. В конце концов, в худшем случае он просто опять выведет Илью из себя и получит по морде - как будто это удивит начальство или Габи, если они вернутся с синяками. Скорее уж удивит, если вдруг нет.
- В конце концов, это все равно самая интересная точка на острове, так что... Выбор не особо велик.
Они так и не искупались вечером после кафе, сначала засидевшись в невероятно уютном семейном ресторанчике на береговой линии. Уютном настолько, что можно было вполне себе представить все те хорошие места, в которых удалось побывать за ту часть своей жизни. которая не была связано с работой на спецслужбы. Атмосфера и щебечущая жена хозяина заведения - очаровательная пухленькая гречанка с оливковым загаром и пышущая здоровьем - которая работала официанткой после шести, когла был либо аншлаг и ее двух девушек не хватало, либо когда в их услугах не было нужды, и можно было пораньше отпустить их домой. Такие люди неизбежно заполняли пространство своей бесхитростной жизнью - без гламура, без нереалистично красивых женщин, похожих на моделей, без сложных моральных дилемм. Они казались чистыми, как слеза младенца, в своих простых и понятных правилах чести. Им не нужно было прятать свои истинные ценности от окружающих, не нужно было жить двойной жизнью. Конечно, Наполеон привычен к двойной жизни, но действительно, третий - жирный и липкий - слой, нанесенный ЦРУ, был излишним.
Димитра разговаривала на ломанном английском, но даже сложные понятия умудрялась изображать жестами, даже когда рука была занята аккуратным круглым подносом. Коммуникации это нисколько не мешало, и им с Ильей только и оставалось улыбаться хозяйке и поддерживать то и дело съезжающую на тему крепкой мужской дружбы, беседу. На Сантарини мужская дружба была чуть ли не священной коровой, и на мужчину, плохо поддерживающего дружеские связи, смотрели косо - явно нехороший он какой-то человек. Быть зажатым в Греции и около - в принципе было плохо, здесь все ждали от тебя радушия, тем более, если ты хозяин или хозяйка. Такие вот культурные житейские мелочи, рассказывающие о греках больше, чем мог бы рассказать любой путеводитель. Соло слушал с интересом и впитывал информацию так, словно был здесь впервые - прям как его фальшивая личность, под которой они с Ильей отправились в "принудительный" отпуск.
Большевик, впрочем, тоже расслабился. Наступила южная ночь, выдывая все-таки то, что уже не летние месяцы, но в любом случае бежать в ночи в море уже не хотелось - перелет и усталость взяли свое. Сны были похожи на одну сплошную звездную турбулентность, и бесконечный гул.

***

Приближалось десять часов утра, а их автобус приближался к Фире, выехав на дорогу вдоль скалистого побережья. В этом заливе не было пляжей - только безжизненные, посыпанные песком утесы и причалы, аккуратно расположенные полукругами в них, но не пляжами славилась Фира. Наполеон стратегически выбрал для посадки места по левому борту автобуса, чтобы наслаждаться видами залива и необитаемых островков, щедро поливаемых медленно раскалявшимся солнцем.
Часть города была плоской и располагалась на плато, но не заканчивалась на краю, как всякий порядочный город, а словно водопадом переливалась через край, продолжаясь на отвесных карнизах ярусами.  Фира поражала своей белизной зданий с акцентами зелени и вездесущих пыльных тонов. Не хватит одной баночки белого акрила, чтобы передать все оттенки белого и тепло-серого, которые наводняли город, при этом не сливаясь в нечто однородное. Дома все ранво невозможно было перепутать, такие они все были разномастные. И уж точно не перепутать в той карнизной части, куда они пойдут - где белый пестрел более выраженными лазурными и желтыми акцентами, с примесью сиенны, пестрящими в узких - в ширину плеч Курякина - улочках.
Из автобуса они вышли не там же, где остальные туристы, решившие попытать счастья без гидов, а прямо посреди города, оказавшись на пыльной дороге, абсолютно не похожие на местных, зато определенно похожие более-менее на двух американцев, готовых к приключениям. Этого было достаточно, чтобы им улыбались местные и все же некоторое количество туристов, бродивших свободно меж белых домиков от одной торговой улочки с витринами и сувенирами до другой.
- Ну, как тебе столица? Приемлемо? - Наполеон усмехнулся, поворачиваясь к Курякину и не спеша отходить от него, болтаясь на опасной грани личного пространства большевика, как доставучий метеор, зашедший на орбиту.
Снова пришлось перейти на английский, хоть Соло с радостью и продолжил бы на русском. Но все-таки они друзья-приятели из США, и даже если никто за ними не следит, лучше не создавать риск прцедента.

+1

21

В Греции спать душно. Не только от жара остывающего города, нагретого солнцем за день. В Греции душно от жара внутреннего. И сколько Курякин себя не контролировал, то лежать рядом с Соло так близко смущает. Он медленно вдыхает воздух, мерно качает его туда-сюда легкими, словно мехами, и думает, что это похоже на рай, о котором так много говорила бабушка. Похоже, но для Ильи это сродни личному аду. Он смотрит в потолок слишком долго. А потом просыпается рывком утром, когда Соло передвигается по их дому.

В Фире ярко. Это первое, что замечает Илья. Слишком ярко. Солнечный свет отражается в этой сочности зелени, в сочности белого яркого цвета на стенах зданий. Так много света, что скрыться практически негде. Он привычно подмечает маршрут. Они, конечно, туристы, вот только легенда никогда не мешала его навыкам, вбитым в КГБ. Он оглядывается вокруг с безмятежной улыбкой, но сканирует взглядом каждый уголок. Они на отдыхе. Но все возможно, если ты разведчик.

Соло дышит свободно. Говорит свободно. Выглядит свободно. Он олицетворяет собой именно это слово, и Илья почти завидует ему. Точно завидует. Он не может так, хотя порой для миссий и старался доставать из себя те крохи таланта актера, что еще были в нем. Все, на что способен Илья Курякин - это держать глухую оборону вокруг некоторых своих мыслей. Их он топит в себе быстрее, чем они рождаются.

- Сойдет, - он кивает, отмечая как внутренний датчик срабатывает на приближение напарника. Он в радиусе поражения, и это почти нервирует. Точно нервирует. Но он привыкает к этому, старается отвлечься. Они должны стать ближе, но это не значит, что в буквальном смысле.

Он сдерживается, чтобы не шарахнуться в сторону, снова отгородится невидимым барьером воздуха по краю личного пространства. Сдерживается, чтобы не оттолкнуть его от себя, куда лезешь, Соло? Нельзя так сдавать себя, нельзя так грубо сдавать себя. Им итак вчера достаточно было. Нужно играть тоньше, Курякин.

- Хочешь позавтракать? Прогуляться? Сделать фотографии с юной гречанкой? - он проговаривает все светским тоном, как будто это само собой разумеющиеся. Он ожидает, что Соло займет свое время кем-то еще. Для поддержания легенды. Илье сложно дается эта часть. Особенно когда он услышал стон Виктории тогда в номере. Сложно было не бросить со всей силы в стену передатчик. Он сдержался. И теперь сдержится.

Солнце слепит даже через темные очки. И Илья вдыхает воздух, медленно выпуская его обратно. Прикрывает глаза рукой и смотрит вокруг еще раз, определяясь куда бы пойти. Они в центре. Вокруг много туристов. Они могли бы смешаться с толпой или выйти куда-то совершенно в другую сторону. Он, возможно, хотел бы остаться здесь навсегда.

Ему нравится то, что он чувствует здесь. Если бы не обруч невозможного, сдавливающий его каждый раз, когда он думает о Соло. Им нужно найти общий язык. Так говорил Уэверли. Так говорила Габи. Они не доверяют друг другу. После того инцидента в Турции он не хочет находить язык Соло. Точнее очень даже хочет. И в этом проблема. Очень большая проблема их коммуникации. Он не должен этого хотеть.

- Ты уже подготовился к тому, чтобы очаровывать местных знаниями их традиций? Архитектуры? Искусства? - Илья мягко улыбается, скрывая за этой улыбкой все свое беспокойство.

+1

22

- Не очень характеристика для столь исторического места, знаешь ли. Как думаешь. почему мы, американцы, так любим все обесценивать, если оно не измеряется в долларах? - с одной стороны, Соло входил в роль двух друзей-американцев-бизнесменов, а с другой...

С другой - Наполеон решил зайти совсем с другой стороны. Откровений прямыми вопросами от большевика не добиться, зато можно делать какие-то выводы в принципе по тому, что тот рассказывает о совершенно разных вещах. Правда, для этого надо говорить, а разговор надо начинать с чего-то, что работает. Непрямые отвлеченные вопросы работали прекрасно, давая внутреннему и скрываемому ложное чувство безопасности от взломщика. Ложное, потому что взломщиком Соло зарекомендовал себя... одним из лучших.

- Фото с юной гречанкой? Друг мой, кажется, в автобусе было слишком жарко и ты перегрелся. С нами нет никакой юной гречанки, - Соло усмехнулся, без труда отбивая странный выпад, сделанный явно с желанием избавиться от своей персоны.

Но это большевику не светит.

Компания подружек, щебечущих на французском - все как на подбор в широкополых шляпах, чтобы без труда стрелять глазками - захохотали негромко, проходя мимо них, все еще стоящих на месте. Они пропали в ближайшей узкой улочке, вероятно, уже хорошо знакомые с городом. Наполеон проводил их коротким задумчивым взглядом, оценивая автоматически изящные икры и небольшой достаток всех подружек. Профессиональные выводы и никакого интереса. Все, кажется, еще печальнее, чем он думал.

Он вздохнул, но тут же приободрился, отражая очередной странный выпад Ильи:

- Разве не ты у нас специалист по срыванию покровов с русского наследия в любом уголке мира? Такого местные точно не слышали, - Соло улыбнулся в ответ, с трудом скрывая легкий задор провокации.

Он был бы не собой, если бы не расспросил Теллер про то, чем же русский шпион покорил ее на Римских ступенях тогда. Соло видел, подъезжая, как Илья явно что-то втирал вдохновенно девушке, следуя легенде - разумеется, следуя легенде, - так что не смог удержаться и не спросить. Курякин оказался куда более смелым в импровизациях, чем могло показаться, хоть мастерства ему и не хватало. А Габи, вероятно, вызывала у него некоторое волнение - никак иначе случайно вылетевшую ягоду вместо имени Наполеон просто не мог объяснить. Впрочем, Соло не исключал и возможности того, что Илья просто пытался ее повеселить, тем более что Теллер воздержалась при рассказе от каких-либо оценочных суждений.

- Тем более, - Наполеон сделался чуть более серьезным, - вам современная Греция по идее должна быть ближе, чем нам. Православная культура, историческая связь... - уже по привычке компрометирующую информацию Наполеон говорил тише и потому придвигался совсем ненамного, почти незаметно, но ближе, чтобы было слышно.

И Фира в принципе была полноценным городом, в отличие от Ойи, которая располагалась на соседнем отроге острове, и с некоторых точек города могли видеть друг друга. Недавнее землетрясение в 1956-м Ойю уничтожило почти полностью, впрочем, как и Фиру. Только Ойя после восстановления превратилась полностью в аттракцион, где почти не осталось местных жителей, а те, что остались, обеспечивают работу аттракциона. Эдакий лайнер, который, кстати, в последние годы полюбился американцам, которые могли себе позволить выехать в Европу на курорт и респектабельно и с культурным привкусом провести отпуск. Фира пострадала чуть меньше, но здесь у большего количества людей была мотивация заново отстроить себе жилье и переориентироваться на туристов, чтобы финансировать восстановление. Город казался одновременно невообразимо древним и в то же время сверкал новехонькой белизной, похожий на картинку из туристических брошюр.

- Предлагаю сразу прогуляться на карнизы и наконец-то нормально позавтракать в каком-нибудь местном кафе с видом на море, прежде чем решить, куда мы дальше.

+1

23

Курякин только поднимает брови над ровной линией очков. Он и не думал, что его чушь, которую тот нес на лестнице в Риме, окажется в кармане Соло. окажется надежно спрятанной, чтобы сейчас тут в Фире он просто вытащил ее, покрутил перед носом. Чушь отборная, отменная, но он так вдохновлено тогда это все говорил, зная, что за ними следят, зная, что их проверяют. Он не хотел тогда срывов планов. Игра под прикрытием не для него. Он не любит эту часть, не любит прикидываться кем-то. Это сложно, сложно действовать в рамках легенды, сложно натягивать маску, учтиво улыбаться и лгать, лгать просто, легко, беззаботно. Илья не любит ложь. Агент Курякин довольствуется ложью.

- Ты же знаешь, - он также понижает голос, аккуратно оглядываясь, маскируя это простым взглядом туриста. Пусто. - Сейчас нет никакой связи с тем, что было до Октябрьской революции. Почти все церкви разрушены. Опиум для народа.

Есть только совершенно обычные люди, рассматривающие их не с точки зрения добычи разведчиков и задания, а добычи для развлечения. Эти заинтересованные прощупывающие взгляды женщин. Его интуиция молчит, и Илья расправляет плечи.

Ему нравится, что Соло не отпускает его. И не нравится тоже. Здесь под жарким солнцем Греции, где в воздухе вместе с морской солью разлито наслаждение, ему сложнее отодвигаться, игнорировать. Он становится странно разморенным, простым и расслабленным. Он хочет находится ближе, это желание восстает из самых темных глубин его подсознания, и Илья смиряется с неизбежным. Возможно, ему удастся поймать себя перед тем, как все рухнет.

Лестницы. Весь этот город пронизан ступенями, и они движутся по ним, лабиринт небольших ступеней, устланных кое-как, будто просто брошенных на гору, чтобы было легче идти вниз и вверх. Пятна белого и желтого расплываются, и между ними мелькает море.

Ему нравится, и это огромная проблема, как слон в посудной лавке. Он чувствует облегчение от того, что его напарник остается с ним. Остается несмотря на то, что вокруг щебечут различные тонкие голоса на французском. Несмотря на то, что вокруг мелькает нежная кожа из-под тонкой ткани платьев.

- Голоден? - Илья смотрит на Соло, пытаясь оценить его настроение. пытаясь высмотреть что-то в его глазах, тоже спрятанных за темным стеклом.

Они находят небольшое кафе на пару ярусов ниже. Илья опускается на стул, откидывается на спинку и смотрит вдаль, чуть улыбаясь. Он сам не понимает в какой момент еще в Риме начал реагировать на неожиданного напарника. Сам не понимает, как в Турции перестал цепляться за задание, злился на Габи, Уэверли, и ждал когда все закончится. Когда все настолько изменилось?

Соло красивый. Особенно когда его волосы чуть растрепывает бриз, дувший набегами с моря, принося соленую влагу, пробиравшуюся под надувающиеся парусами рубашки. Соло красивый, когда усаживается на стул, сочетая простоту и изысканность в невероятной пропорции уверенного в своей неотразимости человека. Соло красивый. И Илье это нравится. Слон в посудной лавке начинает бить посуду.

- Мне всегда нравилась гармония Греции. Сила физическая и сила духовная, единство - Илья начинает беседу легко, будто они и не молчали. Просто потому что тишина раздавливает в его груди что-то.

Он улыбается юноше, который аккуратно ставит перед ними кофе. Благодарит.

- Это есть в самбо. Своя философия, - он улыбается и отпивает кофе. Черный. Без сахара. - Интересно, у них есть овсянка? Или яичница? Очень хочется сосисок.

+1


Вы здесь » BIFROST: теория струн » law of universal gravitation » Trust in me