... Высоколобые учёные люди сновали среди укутавшихся в шкуры аборигенов. Чужаки называли их дикарями и грелись возле железных зверей, источавших тепло из распахнутых глоток. Железные твари издохли, когда зарычал Фенрир. BIFRǪST, Великий мост, рухнул и горизонт потонул в сиянии.
роли правила нужные гостевая

BIFROST: теория струн

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » Н. Соло. Гордость, предубеждение и Курякин


Н. Соло. Гордость, предубеждение и Курякин

Сообщений 1 страница 30 из 35

1

http://25.media.tumblr.com/adff56b68d70632c776e78871f72d57a/tumblr_mfz0c5IuTO1rqowzvo1_500.gif


Н. Соло. Гордость, предубеждение и Курякин
Илья и Наполеон // Кэмбридж // 2016 год


modern!Cambridge!AU
Третьекурсник Наполеон Соло - студент №1 в рейтинге колледжа Тринити. Всего в одном балле от него №2 - третьекурсник Илья Курякин. Они видели друг друга лишь мельком, принадлежа к одному колледжу. Но мановением бюрократии это изменилось, и теперь им придется делить одну комнату в общежитии на двоих. Стоит ли это сэкономленной за ренту суммы? Наполеон явно так не считает

Отредактировано Napoleon Solo (2017-01-30 16:17:57)

+3

2

Свежая рубашка приятно скользила по коже. Дорогая ткань облегала руки, словно вторая кожа. Соло нравился этот неспешный ритуал облачения, особенно перед выходом в бурлящую в студенческом Кембридже пятницу, когда в бумажнике на столе дожидались своего часа банкноты. Он усмехнулся, остановившись и склонив голову на бок, с удивлением рассматривая половину четкого кораллового отпечатка женских губ рядом с верхними пуговицами. Как он только туда попал? И Кэти упорхнула сразу же, как только наступило утро - некого было спросить, что произошло вчера в промежутках между "очень пьян" и "первый заход" и между первым и вторым заходом, соответственно. Свою собственную память такими вопросами Наполеон старался не обременять - вдруг абзац для очередного зачетного отличного эссе потеряется, испуганный простой студенческой бытовухой?
Пришлось со смешком стащить рубашку обратно, легкомысленно откинув на кровать, и заменить на серебристо-серую. Впрочем, так оно и лучше - сегодня Соло не собирался быть формальным, не собирался брать пленных и возвращаться в общагу трезвым, посему можно было и дерзнуть. Вопреки всем американским стереотипам про населявших матушку-Англию людей, веселых чуть больше, чем лондонская погода, Наполеон тонко прочувствовал всю специфику веселья на Острове. Недостаточно, чтобы измениться изнутри, в полной мере для того, чтобы сойти за своего и, словно особо наглая барракуда, маскирующаяся под простую рыбку, ловко маневрировать в удивительно непредсказуемом потоке сначала столичной и - сейчас - университетской жизни. По крайней мере, Соло определенно знал, какое место он хочет занимать в этом спектакле.
По этой причине он выбирает сегодняшний прикид не из бесконечных одинаковых моделей джинсов - универсального наряда для встреч, отдыха, посещения лекций и свиданий, и даже не смотрит на чахлую пару-тройку блейзеров. Распахнув скромный шкаф, он извлек оттуда отутюженную тройку тонкой шерсти темно-синего цвета. Клетчатый рисунок был почти не заметен, если свет не падал определенным образом. Кому нужны однотонные костюмы, если это не похороны? Разве что только похороны времени и трезвости. От галстука он отказался, просто оставив не застегнутой пуговицу. Удовлетворившись результатом в зеркале, он уже собрался отчаливать - нужно было провернуть кое-что перед тем, как заглянуть в студбар для поиска компании, но стук в дверь прервал его мысли. Наполеон нахмурился, но невольно отправился открывать - в коридорах уже началось пятничное копошение, но судя по сдержанному стуку это явно был не кто-то из извечных приятелей. Соло постарался сдержать удивление, когда открыл дверь.
Директор колледжа Тринити Александр Уэверли был не частым гостем в жилой зоне студентов и уж тем более не самой частой персоной для низменного общения один на один со студентами. По крайней мере, если ты не провинился, потому что, даже будучи первым в рейтинге, Соло до этого не удостаивался личного визита. Наполеон прошелся мысленно по последним двум неделям, но не обнаружил за собой ни одного косяка. Судя по всему, Уэверли прочитал эти мысли по легким морщинкам на лбу Соло, но явно не спешил развеивать возможно сконцентрировавшееся чувство вины. Соло же не спешил тревожиться - лишними угрызениями совести н не страдал, чтобы поджимать хвост до того, как грохнуло.
- Мистер Соло. Сожалею, что мне придется вас отвлечь... от вечера, - он осмотрел мельком наряд своего лучшего студента, видимо, сделав определенные выводы, и продолжил: - Но, к сожалению, вопрос не требует отлагательств. Как вам, наверное, известно, мы недавно вели небольшую войну за пространство с товарищескими колледжами. В сухом остатке борьбы, мы пришли к немного унизительной ничьей, и теперь нам придется потесниться, за неимением другого слова.
Наполеону даже нечего было сказать на это, да и мнения его, кажется, никто не спрашивал - это был озвученный факт. Но все же, к чему это? В голове плавали вырезки из студенческой газеты, заметки про финансирование, приток студентов из-за возросшей доступности для тех, кто не только вчера окончил школу... Прошло всего секунды полторы, как мысль сформировалась окончательно, разогнавшись до состояния, которое не стыдно было бы иметь в понедельник, но уж точно не в конце недели - но Уэверли был быстрее.
- Иными словами, вам тоже придется обзавестись соседом, мистер Соло. 
- Прошу прощения... что? - Наполеону показалось, что он ослышался.
- Не переживайте, я помню о нашем уговоре, и что вы делаете для этого, но это вынужденная мера. Переселять вас и тасовать все заново я не вижу никакого смысла, вам осталось учиться всего год. К тому же, арендная плата будет ниже.
"Да я лучше заплачу в два раза больше."
- Я знаю, о чем вы думаете, мистер Соло, но, увы, это не сможет помочь. К тому же я похлопотал о том, чтобы вам достался достойный сосед. Вы, наверняка, уже знакомы с мистером Курякиным. Мистер Курякин, прошу.
Наполеон не сдержал задушенный смешок. Серьезно, Уэверли притащил его будущего вынужденного соседа прямо сейчас, сюда? Чтобы у него не было никаких шансов? Соло вдруг почувствовал себя охотником, защищающим свою еще пока теплую добычу от конкурента...
На пороге возникла двухметровая блондинистая шпала, видать, до этого ютившаяся в коридоре вне поля зрения. В шпале Соло узнал определенно парня из Тринити, но, кажется, тот прозябал во втором жилом корпусе и светил собой на ежегодной регате. Стоп. Наполеон прикрыл на миг глаза, вспоминая. Курякин, Курякин, Курякин... А это не тот Курякин, который...
- Мистер Соло, это мистер Курякин, номер два в рейтинге колледжа. Как вижу, вы не знакомы, что мне прискорбно, как преподавателю. Но у вас есть шанс это восполнить. Мистер Курякин перемещается на выходных. У меня еще дела, поэтому оставлю вас. Хороших выходных, господа.
И директор просто смылся, оставляя Соло наедине с "номером два", загораживающим почти весь дверной проем. Единственное, что радовало Наполеона в данной ситуации, что, кажется, шпалу сложившаяся ситуация не устраивала так же, как и его. Вопреки эмоциям, он дружелюбно, почти обольстительно улыбнулся в ответ блондинистому русскому (что, вспомненные имя и фамилия не оставляли пространства для фантазии), но начинать разговор первым не спешил - это не он здесь вторгается на чужую территорию.

Отредактировано Napoleon Solo (2017-01-29 20:55:10)

+3

3

Если бы Илью Николаевича Курякина спросили, что он больше всего любит в Кембридже, то он мог бы начать с того, что ему не приходилось делить комнату с соседом. Именно это условие в колледже стало его собственным. Первым, что он безотлагательно выдал на собеседовании. И его поняли, выставили хороший счет и оставили в покое. До сегодняшнего дня.
Уэверли просто не оставил выбора, выдернув его из комнаты, выдвинул аргументы, разбив в пух и прах все доводы Курякина. Если бы только он мог бы покрыть все расходы, но им это было не нужно. И вот теперь он стоит на пороге своей новой комнаты перед своим новым соседом и не знает что говорить.
У Ильи всегда была эта проблема. Он не умел разговаривать с людьми так, как нужно. Слишком прямолинейный, молчаливый, Курякин наталкивался на вечную проблему с общением. И пожалуй выбор будущей профессии совершенно четко подчеркивал это, что только усугублялось в Лондоне, где общаться приходилось постоянно. Но отвечать перед преподавателем всегда проще, чем сидеть в баре и пытаться поддержать разговор со сверстниками, которым всегда было крайне любопытно почему такой большой и спортивный парень учится на дизайнера одежды. Чаще всего это задевало, задевало сильно и сразу, и хотелось раскрасить физиономии всех тех, кто откалывал шуточки на тему ориентации дизайнеров. И он бил. Вот только не это ли делало его вторым?
Он не знает что делать в таких вот ситуациях. Как начать разговор, как расположить к себе собеседника. Не умеет быть очаровательным. Не умеет быть таким, каким все хотят его видеть. Даже Габи все время ему пеняет, что так нельзя и нужно меняться.
Илья мнет в руках кепку, которую когда-то еще нашел в чемодане вещей дедушки, работающим в КГБ. Совершенно нестильный аксессуар, но он не мог перебороть это, таская кепку с самого детства, когда его голова в ней еще тонула. Вздыхает от сильного желания уйти и вообще не переезжать, а забаррикадировать дверь и не выходить даже на занятия. Но ему нужно это преодолеть, иначе в чем тогда смысл? Это его жизнь, и ему нужно пройти этот путь, даже если это тяжело. Преодоление трудностей и есть опыт, который в последствии станет ценным.
Илья хмурится, вглядываясь в лицо холенного студента. Он видел его много раз, в студенческих барах, в корпусах. Они учатся в разных аудиториях, но он помнит злость каждый раз, когда его называют номером два. Он всего лишь номер два, потому что Наполеон Соло на первом месте. Тот легко смеется в компании девушек. Легко заигрывает и очаровательно улыбается прямо ему сейчас. Черт побери, этого англичашку!
- Завтра с утра после тренировки я перевезу вещи, - грубо начинает он, выпрямляя плечи и глядя прямо в глаза. - Надеюсь, комната будет готова, пижон.
Он не может оставить себя, когда добавляет последнее слово на русском. Просто потому что ему не нравится Соло, ему не нравится переезд, и вообще ему не нравится все, что происходит в последнее время. Все должно было быть не так. Ему остался год, и вместо того, чтобы рисовать эскизы нового костюма и платьев, он занимается черте чем.
Он знает, что Габи будет просто в восторге от этого. Потому что все, что доставляет неудобство Курякину приводит Габи в состояние полнейшего восторга и радости. Вероятно только так и строится настоящая дружба.

Отредактировано Illya Kuryakin (2017-02-04 22:07:27)

+4

4

Пока тянулась похожая на расстояние между планетами пространственно-временная пауза, Соло успел бегло осмотреть свалившуюся на голову оказию: телосложение выдавало в Номере два спортсмена, аляповатый прикид, дополнявшийся кепи, которую парень сжимал в руке, выдавал "комсомола", красавец потерялся гже-то за непрошибаемым выражением лица, в котором сквозило возмущение, словно сложившаяся ситуация была персональным грехом и инициативой Наполеона.
"Боже, это будет трудно..."
Если, чуть смирившись с новостью, Соло внутренне приготовился к хождению по мукам, дипломатическим переговорам и компромиссам, то глядя на лицо Курякина, само слово "компромисс" дезинтегрировалось и самостиралось из Оксфордского словаря, уничтожая за собой следы из кроссылок. Улыбка Наполеона истаяла до нейтральной, а в ушах как будто стрельнуло, а улитка свернулась, стоило его новому руммейту заговорить.
Если бы Соло по-настоящему был англичанином, он бы оскорбился на уровне генов такой непочтительности и невежливости, в его крови вспенился бы чай, и наверняка не обошлось бы без пары цитат какой-нибудь из Ее Величеств, может быть даже Виктории. Но вместо этого он только отвечает не менее пристальным взглядом на взгляд русского аршина, в праведном раздражении совершенно не ощущая разницы в росте.
Соло скроил саркастичную мину:
- Русская любезность? - по одной только интонации последнего слова запросто можно было определить, насколько Курякину "понравилась" идея Уэверли и будущее жилище вместе с будущим соседом.
Но это ничего, Наполеон вполне себе в состоянии, если его что-то не устроит, превратить это самое "понравилось" в маленький филиал Ада на британской земле. Благо опыт у Соло имелся и немалый, и не только с первого курса. Так что кое-кому лучше вести себя хорошо, обзавестись уважением и попридержать свой гонор.
Комната будет готова, как же. Всю меблировку, рассчитанную на двух человек, Соло с умом и выдумкой использовал под собственные нужды, воспользовавшись пространством так, как было удобно. Пара тайников, отдельные полки для того, что не должно было мешаться с другими категориями предметов - дай ему волю, он бы оприходовал и пространство на четырех человек, не то что на двух, не оставляя даже мыслей о том, что в помещении может жить кто-нибудь еще - настолько помещение бы гармонировало с хозяином. В случае колледжской комнаты он занял даже свободную кровать кое-какой универской контрабандой, организованной в одном ему понятном порядке. И теперь этот парниша желает, чтобы он забил на сегодняшний вечер и наскоро все убирал, уничтожая все потраченные усилия? Черта с два!
- Попридержи коней, Двацветок, - прозвище, отсылающее напрямую к сэру Терри Пратчетту и невообразимо раздражающему положению Курякина в рейтинге колледжа, сорвалось с губ как-то само.
Однако, Наполеон поспешил сгладить этот момент, все-таки поборов в себе эмоции и слишком заранее проснувшегося пострадавшего, попробовав вступить на тропу последовательности и рациональности. В конце концов, они оба не владели ситуацией, и нельзя судить о человеке по двум фразам.
То, что обычно Соло никогда не обманывало чутье при суждении о человеке по первым двум фразам, он предпочел пока забыть.
- Если директор тебя не проинформировал, я живу здесь один с первого курса и не собираюсь дропать вечер пятницы, чтобы перевести обстановку в режим "семейное гнездышко" к утру. У нас есть целые выходные, и неплохо бы перед ними хотя бы познакомиться, - в кармане завибрировал мобильник словно в подтверждение слов. - Я предлагаю нарисоваться в студбаре и выпить. Что скажешь?
От собственной вежливости аж зубы сводило. Не дожидаясь ответа, Соло быстро вернулся в недра комнаты, чтобы захватить пиджак и бумажник, и без всякого стеснения, пятясь, буквально задницей вытолкал русского из дверного проема, чтобы закрыть комнату на ключ.
Вечер все равно был испорчен - настроение скатилось в задницу, мысли уже плавали в разборе комнаты, образ поведения мешал послать Курякина и предаться делу и потехам, как планировалось в начале. Впереди была только стратегия, переговоры и, возможно, последний трах в холостяцких хоромах.

+3

5

Все три года Илья болезненно воспринимал любые комментарии по поводу его положения. Даже если он просто слышал краем уха то, что ему даже не предназначалось. Второе место в учебном рейтинге коробило сильнее, чем если бы он занял последнее место в регате. Но там команда прилагала все силы, и где не справлялся один, мог справится другой. В получении знаний Курякин справлялся только собственными силами, и это ставило под весомый удар его самооценку. Как же, второй номер. Всегда только второй. Благодаря одному англичанину, который родился вероятно с серебряной ложечкой где-то внутри, куда не заглядывает солнце в немилосердной к погоде Англии. Выговор, манеры, одежда, все просто кричало о том, куда и во что ставит Наполеон Соло любого такого как Илья. И даже не то, что у Курякина нет денег. У него нет фамилии. Больше нет. Родина осталась там, где гниет политический заключенный Николай Курякин.
Больнее удары только если кто-то поднимает архивы многолетней давности, чтобы ткнуть ими в Илью. Сын дипломата, не ставшего на сторону новой власти. Сын угодившего в лапы коррупции чиновника. Сын своего отца. Они все ждали его падения, но никто не делал попыток подтолкнуть. За что Илья всегда благодарил менталитет англичан. Но любопытство слишком сильный порок для любого человека.
Он стискивает кепку в кулаках сильнее, смотрит пристальнее, ожидая что сейчас Соло проедется не только по тому, что он номер два. Потому что это очевидно. Всегда остроты следовали по одному сценарию. Ах, номер два, ах отец за решеткой, ах мать имеет сомнительную репутацию, ах дизайнерство. Все всегда одинаково, мерзко, обидно, бьет в цель. Даже то, что прошло три года, не помогает отрастить ему толстую броню. Есть только кулаки. Он не умеет бить словом также метко, как ими.
Что он скажет? Он мог бы сказать все, что думает, и получил бы жуткий скандал. Со скандала совместную жизнь соседями не начинают. Его воспитывали не так. И пришлось вздохнуть-выдохнуть, прежде чем он что-то ответит. Он мог сказать то, что ему совершенно не нравится ситуация. И что он не хочет менять свою уютную комнату на то, что представляет собой вот это. Он не хочет жить с кем-то, кто хочет прожигать эту жизнь в баре, трахая очередных студенток. Он не хочет терять этот вечер, и вместо тихой игры в шахматы и решению задач или же рисованию эскизов новых вариантов платьев пить где-то в баре с тем, с кем бы он никогда в своей жизни не пересекся. Он хочет жить полноценно, с умом и надеждой на будущее, строя его своими силами, как когда-то советские люди строили коммунизм. Утопия, но такая прекрасная, что казалось он совершенно не в свое время родился. Иначе возможно он был как дедушка, на которого так сильно похож.
Но Курякин знает, что так нельзя, не положено. Вежливость требует ответной вежливости, даже если приходится сцеживать ее через стиснутые зубы. Ему не нравится этот высокомерный сноб. Тот даже ниже него, но смотрит снисходительно и с высоты собственного эго, стоящего в рейтинге на первом месте. Первом.
- Идем, - нахмурившись от собственного ответа, Илья надевает кепку и прячет руки в карманы ветровки. Ему заранее не нравится этот вечер. Но он должен уступить одно сражение, чтобы в последствии выиграть войну. Даже Великая Отечественная война начиналась со сдачи позиций, пока битва на Курской дуге и Сталинграде не стали решающими.
Завтра на тренировке он будет грести лучше всех, вкладывая всю ненависть и ярость от бессилия в греблю. Нужно будет выложится на полную, а значит пить он точно не будет. Пара часов в компании пижона не убьют его, ведь так? И Габи будет довольна. Она очень будет довольна, что только ухудшало ситуацию. Где же он так нагрешил в своей жизни?

+3

6

Курякин был так напряжен, словно Наполеон хотел его ударить. Нет, серьезно, ситуация, конечно, у них не очень, впереди лишь безысходность в духе первокурсников и убогих комедий, но Соло вроде бы как не демонстрировал никакой агрессии. Но в глазах русского аршина буквально клубилась внутренняя готовность отразить абсолютно любую атаку: от неожиданного удара под дых до падения БТР на голову прямо с неба. Такое горение всех нейронов, отвечающих за все отделы, Соло видел лишь у ребят с улицы, из низших звеньев, постоянно находящихся под давлением какой-нибудь зависимости, неуспеха и прямой угрозы жизни, исходящей буквально от всего, что их окружало. А еще у бойцов, но лишь во время тренировки и схватки. Этим взведенным состоянием Курякин просто иррадиировал, и стоило больших трудов, чтобы не облучиться им и не начать чувствовать себя не в своей тарелке.
У Наполеона не было никаких сомнений, что дело далеко не во втором месте. Университет - чудесное место, где, даже если ты чмошник, то можешь существовать достаточно спокойно, даже в жестких условиях и традициях Кембриджа. Здесь никто никого топорно не задирал, не макал головой в унитазы, не разбивал телефоны и не прятал одежду (ну, разве что в конченных случаях персональной вражды). Большей части людей просто было наплевать, и максимум, что могло случится - одногруппники могли попробовать тебя на прочность в словесной дуэли. Ничего, что было бы поводом для такой напряженной реакции, разве что только у тебя рыльце в пушку, и все хотят тебя этим тыкнуть, или просто у тебя какие-то персональные проблемы.
Наполеон только брови свел, обдумывая свой промежуточный вывод, кивнул в знак согласия на скупое "Идем" и двинул по коридору к лестнице. Русский молчал, и Соло отстал от него на лестнице, снова доставая мобильник и набирая сообщение в аймесседже. Как ему казалось, он упустил что-то очень важное, и теперь ему остро была необходима информация, в добыче которой ему не было равных. Это займет какое-то время, но ей-Богу, они еще даже до бара не дошли. Из архивов же собственной памяти Соло не мог вытащить ничего полезного или хотя бы интересного, потому что все, что он знал про Курякина, помещалось в одну строчку рейтинга, и в нее входил номер курса (третий, как и у Наполеона), имя и фамилия (русские, имя было написано с ошибкой, и Соло это при первом взгляде на рейтинг рассмешило - в таком-то универе), факультет (дизайн, без специфики, так что от интерьера до графики - выбирай любой). Ах да, еще Курякин входил в команду гребцов, что было малость очевидно, потому что даже если он этого не хотел, тренер гребцов из Тринити вцепился бы в ногу русского и волочился бы за ним до тех пор, пока тот стоически не согласился бы.
Наверное, ему стоило бы быть более заинтересованным в людях, которые наступают ему на пятки в рейтинге (в буквальном смысле), но этого по каким-то причинам не произошло. Вероятно, гордыня есть грех, и Вселенная снизошла до наказания таким образом, прямым текстом намекая, что неплохо бы видеть кого-то в зеркале кроме себя. Наполеон был с ней не согласен, такой посыл слишком мешал рассматривать ладную фигуру Курякина, шагающего на пять ступеней впереди. Отличная спина, отличная задница, ужасные манеры топора... Нет, плюс соседства явно обломался.
Сентябрь выдался теплым, кампус Тринити все еще зеленел и даже не думал подергиваться красивой осенней позолотой. Соскучившиеся по альма-матер за лето студенты активно восполняли нехватку болтовни с друзьяшками, и то и дело здоровались с Наполеоном. Он махал в ответ и не очень понимал, как реагировать на некоторые взгляды - как будто где-то было написано, что идти вместе в сторону Пав с номером два есть огромный моветон. Что за хрень?
Павильон-бар он же просто Пав на территории Тринити располагался от их общаги довольно близко, но это не мешало русскому стоически молчать. Соло решился нарушить молчание только тогда, когда уже в поле зрения появился желтый павильон бара, и на его небольшой терраске стали видны отдельные люди, вместо тусившей массы.
- Не больно-то ты разговорчивый, Двацветок, - да что ж такое! - Ты же вроде на дизайне учишься, да? Уже выбрал, какую будешь получать специализацию после бакалавра?
Абсолютно проходной, банальный и тупой вопрос, который сам Соло, Курякин и вообще все третьекурсники будут слышать друг от друга весь этот долбаный год. Но Наполеону не от чего было оттолкнуться, а как обычно попробовать наугад, ориентируясь на предположения он просто не рискнул, поминая ощутимое вокруг русского тление ожидания атаки. Так что, если банальности суждено было быть высказанной, то стоит ее высказать, чтобы проехать этот момент.

+4

7

Слишком много людей, которых приходится игнорировать. Не потому что все настолько очевидно, но слухами устлан весь Кембридж, и Илья держит спину ровно, не замечая никого из них. Ему не нужны друзья, ему хватает маленькой шустрой Габи, которая просто подсела как-то на совместной лекции, потом села вместе в столовой и после пришла в комнату, заняв постель и никуда из его жизни больше не уходила. Это был первый курс. Он успел подтянуть свой немецкий, а она училась русскому у него. Их это устраивало.
Он игнорировал взгляды, игнорировал шепот, а каждый раз, когда кто-то пытался задеть его информацией или тупыми шутками, Илья просто смотрел, и этот тяжелый взгляд стал его визитной карточкой. Никто не хотел с ним общаться. Всех все устраивало.
Еще у него была команда гребцов. И это совершенно другое. Они не поддерживали дружеские отношения, но ребята все же понимали, что команда - это команда. Поэтому шутки внутри оставались на уровне легкого подтрунивания. Всех все устраивало.
В пабе он садится за свободный столик, игнорируя стойку и снимает кепку, даже не оглядываясь по сторонам. Шумно. Слишком много людей. Это давит сильнее, чем он предполагал. Тем более нахождение с номером первым - он просто не может игнорировать этот факт! - конечно, ударит завтра по нему. Возможно репутация Соло, о которой знает в Кембридже каждый, не такие уж слухи. Илья смотрит на то, как тот улыбается знакомым, расточая обаятельность направо и налево, позволяет себе неосторожные взгляды в сторону юных прелестей. Это так банально, что Илья шумно выдыхает и закатывает глаза, складывая руки на груди. Защитная поза. Его все это уже достало. «Нужно быть более друлюбным, Илья». «Это пойдет тебе на пользу, Илья». Это только ухудшит его положение. И никакие советы ни Габи, ни матери ему в этом не помогут. «Для особенного ученика вы не слишком особенный». Он прикусывает губу.
- Выбрал, - буркнуть и снова замолчать. Он даже у психотерапевта не говорит о своих чувствах, что само по себе делает его самым ужасным пациентом. Он думает с тоской о шахматах, тишине своей комнаты и набросках, которые все же нужно довести до ума.
- Дизайн одежды, - он добавляет через секунду, поддавшись какому-то порыву. Возможно для того, чтобы Соло отпустил колкую шуточку, а он с чистой совестью начистил бы ему физиономию. Слишком лощенная, идеальная со скользкой улыбочкой и этими дурацкими скулами. Илья замечает и тяжелую челюсть, и даже неровные зубы, когда Соло улыбается. И частичную гетерохромию в левом глазу, когда еще стоял на пороге. Аккуратная прическа, аккуратный костюм, аккуратный шарм. Все выверено и настолько идеально, что Илью вполне могло начать уже тошнить от этой очевидной и нарочитой идеальности. Слишком. Ненатурально. И действует. Что бесит еще сильнее.
У него не было отношений. Ему не нравились парни в Кембридже. Может быть он ошибся в Москве тогда, когда на выпускном целовался с одноклассником. Но сейчас он чувствует, что возможно и не ошибся. Это действует на нервы.
- Искусство? - он нарочито не продолжает, давая возможность озвучить Соло его направление. Нужно поддержать разговор. Нужно общаться. Нужно сломать лед с новым соседом. Хотя хотелось сломать нос новому соседу больше. Но тогда Уэверли был бы прав. Как и его психотерапевт, как и мама, как и Габи. Он не хочет доставлять неприятности. Или хочет?

+4

8

Ожидаемо, в Павильоне они уселись в наименее "населенной" пока зоне у окон и с небольшими столиками на двоих, стоящих не вплотную, чтобы как можно меньше людей было вокруг. Наполеон хмыкнул тихо такой предсказуемости, расстегивая пиджак, перед тем, как сесть.
- Надеюсь, женской, - Соло сверкнул улыбкой, стараясь не выдать скрытую шутку.
Наполеон и правда надеялся на то, что предположил - одевать себя Курякин к третьему курсу явно не научился, так что упаси боже внести вот такое в модный оборот. Наполеон бы тогда повесился на собственном галстуке, стоящим столько же, сколько месячная аренда его (то есть, теперь уже не только его) комнаты. Но выбор был интересным. Настолько интересным, что мог бы зваться провокационным. Русскому было бы уместнее податься в модельный бизнес - быть связующим звеном между этим самым дизайном одежды и публикой, то бишь живым манекеном.
Пора было сменить тактику.
- История искусства, точнее. Невозможно не поддасться очарованию вещей, сделанных разумом для разума без всякой выживательной и инстинктивной надобности. Это вроде бы как высший смысл его существования, - как бы пафосно не звучало, но Наполеон действительно в это верил - в разум. - Так что мы оба, видимо, любим смотреть на нечто красивое.
Обычно, Соло хорошо контролирует, что он говорит, как говорит, кому и для чего. Он прекрасно знает, какое впечатление производит на людей и прекрасно умеет этим пользоваться. Но воспользоваться этим привычным ему способом скрытого и не очень флирта, включающего определенный взгляд, улыбку и фразочки он решил только сейчас.
Под ужасным недопижонским кэпи таксиста у Курякина оказались светлые волосы того оттенка, который в русской классике именовался пшеничным. Это особо сильно заметно из-за того, что в окно падал неяркий луч уже закатывающегося солнца, знатно проезжавшийся по лицу русского и именно в волосах становившийся уже не тусклым, а отчетливым, словно в мультфильмах, бликом. Нелепейше мило на двухметровом парне.
- Я уже работаю в рамках своей специальности. Античность. Что-то есть в этом - в колыбели цивилизации. Как будто ты детектив и ищешь мотив, причину и предпосылки. Всего. Истоки почти всего появились уже в античности.
Лишь на миг улыбка Соло изменилась, выдавая непрошенную теплоту. Он любил то, чем занимался. В первую очередь потому, что оно настолько отличалось от всего того, что он уже успел узнать за свою не такую уж длинную жизнь. Давно умершие культуры словно стали воротами в своеобразный отдельный мир здесь, в настоящем. Мир, в котором, возможно, уже не будет важно ни его происхождение, ни национальность, ни вообще что-либо еще. Хоть до этого и было очень долго. К тому же, в отличие от многих исторических периодов античная эстетика была настолько мощной, что ее можно было почувствовать до сих пор, соприкасаясь даже с историями артефактов. И, опять-таки, перетянуть сюда, в настоящее. Можно сказать, что Наполеон был гедонистом во всем, что не касалось необходимости занимать голову. Только это и регулярное отсутствие денег мешали ему превратиться в безыдейный мешок картошки.
Мобильный снова завибрировал - много же времени им понадобилось, чтобы раздобыть информацию.
- Так, погоди, я - за пивом, - не застегнув пиджак, Соло ретировался к стойке, поздоровался с "барменом", если можно было так назвать ребят из Пава, и, пока тот бережно наливал ему две пинты светлого местного, ознакомлялся со строчками на экране айфона.
И чуть сильнее хмурился с каждым новым абзацем, кинув пару совершенно новых взглядов на долговязую фигуру русского за столиком на двоих, который, при всей массивности интерьера Павильона, казался в общем-то очень даже не массивным в сравнении габаритов. Действительно, объединяла их не только любовь к красивому... Занятно.
Картинка с его Двацветком быстро распалась на кучу разрозненных деталей, которые склеивала реакция многих студентов. И взгляды, которые бросали им сегодня вслед, и то, как еще больше напрягался Курякин каждый раз, когда кто-то в очередной раз здоровался с Наполеоном. Два места, один балл - целая пропасть.
С немного сложноватым лицом Соло подхватил пиво, и вернулся обратно за их столик, попутно снова кому-то отсалютовав кружкой. В его голове шла борьба интереса и уже зародившейся с легкой руки Уэверли вражды, а между ними бегал здравый смысл и уже предлагал начать искать компромиссы.
- Кстати, ты не просил исправить в списках твое имя? Алессандра, наверное, опечаталась. С ней редко, но бывает, - особенно когда они под шумок трахались в секретарской, пользуясь обедом и отсутствием обеда у подвизающихся в штабе университета студентов.

+3

9

Даже здесь, в Кембридже, он может чувствовать, как людям не все равно на биографию студентов. Как напряженные голоса обсуждают его. Как лопаются смешки, как тянутся шлейфом вздохи разочарования. Он не знает почему люди не займутся своими делами, а не будут обсуждать что-то, что их совершенно не касается. Сплетни лижут его пятки. И он мог бы бежать, бежать, бежать по кампусу каждый день, но вместо этого идет ровно на занятия. Как и всегда.
Три года учебы в Кембридже Курякин жил в собственном коконе отчужденности. Он скучал по России, по тому времени, что уже не вернуть. И эта тоска глухая и вязкая, в которой утопаешь с каждым днем все сильнее, подтачивала его контроль. Люди способны видеть только то, что хотят видеть. И Курякин не хотел, чтобы все случившееся накладывало отпечаток на его дальнейшую жизнь. Поэтому на родину ему путь был заказан. Мать не разрешала ему даже думать об этом. И Илья смирился. Хотя он просто так думал.
Три года он как будто что-то кому-то доказывал, вгрызался в учебу, приобретая с каждым годом все более заметный акцент, избавляясь от русского произношения. Он стремительно завоевывал медали в гребле, он стремительно набирал балы на экзаменах. Он делал все, чтобы к нему невозможно было придраться. И вот парадокс, людям всегда свойственно находить уязвимые места даже в такой глухой обороне.
Он смотрит напряженно, когда Соло шутит по поводу моды. Он знает, что лучший в группе. Лучший в том, что хочет делать дальше. Он выбрал это еще в школе, когда все тетради сзади пестрели набросками девушек в нарядах, раскрашенные, но схематичные. Уже в четырнадцать он ушивал матери платья, подшивал брюки, кроил и резал собственные наряды, чтобы порадовать ее, чтобы доставить ей радость, чтобы выплеснуть свои идеи не только на бумагу, но и показать то, что он хочет видеть, то как он видит. Он любит лаконичность, строгость форм и вариативность в собирании комплектов. Он знает, что может украсить женскую фигуру. И он никогда не умел одевать мужчин.
Он закончил художественную школу наравне с общеобразовательной. И скорее всего это никого бы не удивило. если бы кто-то когда-нибудь спросил. Но никто не спрашивает. Никто никогда не спрашивает почему Илья любит делать то, что делает. Никто никогда не догадывается, что Илья был таким с самого детства, перебирая мамину бижутерию, оценивая мамины наряды. И теперь, пока мама все еще борется в России за судьбу их семьи, он одевает Габи. Потому что он это умеет. Потому что ему это нужно.
Мужская фигура другая. И Илья просто не позволяет себе видеть ее иначе. Может быть это комплекс, может быть это из-за разговора родителей. Может быть потому, что отец был против этого. Он просто не может позволить себе это после того, как все уничтожено. Кто-то мог бы сказать, что это освободило Курякина. Но он чувствует только то, как натягивается его кожа, в которой становится слишком тесно. Как это душит. Осознание того, что он подвел своих родителей. Подвел собственной природой.
Возможно Соло и сам не заметил, как обратил на себя пристальное внимание Ильи. Он знает, что Наполеон всего лишь поясняет со всем своим бахвальством о своем выборе профессии. Но вместо этого Курякин равнодушно созерцает красивые губы, двигающиеся на красивом лице. Он определенно не должен смотреть под таким углом, но это уже невозможно остановить. И тут Курякин мог бы согласится, что они оба любят смотреть на что-то красивое. Ему думается, что Соло очень любит себя, раз одевается в костюмы, подчеркивающие его фигуру, раз укладывает свои волосы с такой тщательностью. Человек, желающий оставить после себя след. Человек, желающий создать первое впечатление. Голос, манеры, мимика. Это отвратительно, мерзко, фальшиво. И действенно.
Он не придает значению как говорит, как выглядит, как действует, потому что это совершенно неважно. Он просто хочет быть человеком, которому позволено делать то, что ему нравится. То, что он любит. В России с этим сложнее, в Лондоне это проще. Но он все равно делает лишь половину. Страх быть собой полностью и позволить жить как хочешь слишком сильный.
Три года он подает прошения в деканат о смене имени. И только сейчас наконец-то они задались вопросом почему же и кто в этом виноват. Наконец-то они исправили этот недостаток. И скорее всего он должен будет увидеть в списке свое имя без еще одной «Л», которая добавляет лишь некоторую сюрреалистичность происходящему. Но откуда Соло знать как правильно пишется его имя?
- Первому номеру нужно всегда все знать, не так ли? - Илья прищуривается, оценивая появившуюся пинту перед ним. Он аккуратно и медленно переворачивает стакан по кругу, незаметно для себя. Пальцы чуть подергиваются от напряжения, но он еще контролирует себя. Его раздражает, что он следит за кадыком Соло, когда тот сглатывает. его абсолютно выбивает из зоны комфорта, и паника почти четко формируется где-то в животе, ворочаясь пока небольшими камнями, трущимися друг о друга. Соло раздражает своим шармом. Соло бесит своими пальцами. Соло убивает весь контроль своими взглядами. И он хочет сломать ему челюсть.
- Я же испортил тебе вечер, пижон? - он усмехается, ловя выразительные взгляды нескольких девушек в сторону их столика. - Я польщен тем, как ты принарядился для меня. За три года вся кровать в зарубках, поэтому тебе нужна вторая в комнате?

+3

10

Соло говорил, но все, что он видел - как Курякин его разглядывает. Он не задавал уточняющих вопросов и даже не вставлял междометия - просто сканировал взглядом, и только на пару секунд Наполеону показалось, что он что-то увидел. Правда, этим чем-то были скепсис, раздражение и отторжение. Или же ему просто показалось? В любом случае, Соло привык, что собеседники хоть как-то реагируют. Окей, что собседникам хотя бы более или менее уютно в его компании. Курякину не просто было пофиг, он явно испытывал нечто противоположное. И вообще сверлил его взглядом так, как будто на носу Наполеона светилась во всей красе монструозная бородавка или что-то в этом роде.
Все это было бы, конечно, полной фигней - в принципе, если это особенность человека, Соло готов был учитывать это правило игры, даже частичный аутизм готов был учитывать, - если бы только Курякин не открыл рот и не выдал аккуратными губами то, что выдал.
Наполеон пытался играть честно. Нет, правда. В зал, где носилась буря эмоций, порожденная новостью о соседстве, он привел здравый смысл, чтобы тот превратил злобных солдат из колких слов и гадостей в отточенные и никогда не подводившие манеры и вежливость. Черт, да он лучше всех умеет быть вежливым и даже вежливо оскорблять всех подряд - британская аристократия только этим и занимается дни и ночи напролет, словно со времен Дживса и Вустера ничего не изменилось! Но даже оскорбления он загнал подальше в попытке в первый же день, до того, как случится ужасный переезд, обговорить хотя бы основные условности и узнать все pros and cons предстоящего мероприятия. Да-да, он даже верил в pros, пусть они и будут сугубо личными!
Все бы получилось, если бы Кембридж и студенческая жизнь не поощряли индивидуальность. Даже выражающуюся в скверном характере. Вот как у Курякина, чьей вежливости хватило на целый один долбаный нормальный вопрос. Соло не понимал этой неадекватной враждебности вот прямо сейчас, и нет, то, что он прочитал в присланном мейле, нихера ничего не проясняло и уж точно не давало повода. Его уже начинало это побешивать, а ведь они еще даже не прошли стадию преамбулы к основной цели того, зачем Соло позвал Курякина в бар.
Наполеон молчал, давая Двацветку выговориться до конца - все равно диалога не выходит - лишь отпил от своей пинты добрых два глотка. Алкоголь прекрасно смазывает горло, знаете ли, перед тем, как намекнуть кому-то, что тот слегка охренел.
На самом деле, стоило только удивиться тому, как русскому удалось тремя предложениями нанизать на Соло сразу три никак не связанных друг с другом оскорбления. Топорно, но смело. Видимо, проверку словесными пикировками Курякин все же прошел, но даже это не избавило его от взглядов вслед. Биография была просто-таки красной дорожкой для них. Для слухов, для сплетен. Наполеон слушал и раздумывал, насколько подло сейчас будет этим воспользоваться, или стоит ограничиться парированием того, что уже имеется - все было таким вкусным. Вероятно, его мысль так и застряла гже-то посередине.
Курякин изъявил желание все-таки закончить на трех. Наполеон сделал еще один глоток - он терпеть не может местное стандартное, и взял его исключительно потому, что не знал, какими средствами обладает собеседник, просто универсальный вариант. Не плохой на вкус, но и... не выдающийся. Ничем. Никакой. Просто какое-то там пиво, похожее на большую часть ассортимента магазина.
- Какой чудесный комплимент, мистер Курякин, но, право, не стоит завидовать. Мы же теперь соседи, вдруг от моей удачи и вам тоже, наконец, перепадет.
Он сознательно скопировал в точности интонации Уэверли с его слегка высокопарным, наставническим английским. На улице все просто писались от восторга, когда он "включал Уэверли", распекая сообщников. Глумливое подражание тому, кем не являешься, но хотел бы. Соло не сомневался, что до Двацветка дойдет контекст этого "наконец".
- Но только если ваш наряд, мистер Курякин, все-таки будет соответствовать количеству нулей в сумме украденного у государства состояния.
Ситуация была почти гротескной, но начав этот путь, следовало пройти его до конца - уж больно с гротеска высоко прыгать. Они были словно два вора из какой-нибудь притчи, и один вор лицемерно хаял другого за воровство.
- Кстати, если уж на то пошло - ничего про тебя, Двацветок, не знал, кроме того, что написано в рейтинге. И попытка узнать слегка провалилась.
Чтобы не отвечать на что угодно, что могло бы быть брошено в ту же секунду в ответ ("Ну да, конечно..."), Соло впился долгим глотком в свой стакан, краем глаза отслеживая, не полетит ли русский кулачный пуд в его челюсть (это бы точно испортило бы вечер), но уловил только отбивающий по стакану неслышную дробь палец Курякина.

+3

11

Людям свойственно проверять границы, очерченные специально для них. Растягивать их, преступать, находить небольшие лазейки и врываться без стука, звонка, просто потому что они могут. Границы не существует, ее никогда не существовало в современном мире социальных сетей и возможностей. Границы - это пережиток прошлого. Людям свойственно наплевать на личное пространство. Но людям свойственно вставлять все в идеальный шаблон, вешать ярлык, подписывать аккуратными буквами мысленно на лбу категорию. Людям много чего свойственно.
Раз.
«Наконец». Это звучит глупо, отчетливо, как если бы Соло сплюнул это слово прямо в лицо Илье. Выплюнул, обрамляя все это красивыми словами, смазывающими весь эффект вежливости тоном. Никаких спецэффектов, только едкая желчь, разжижающая информацию, выедающая ее кислотным ph. «Наконец» звучит лаконичной пощечиной, и Илья сдерживается из последних сил, стискивая зубы до скрежета, стискивает со всей силы, чувствуя как пальцы начинают мелко дрожать.
Он считал, что Соло красивый? Он забирает все свои слова обратно, «наконец» вдалбливается перфоратором в висок, и Соло окрашивается в цвета ярости, пока Курякин сидит, сдерживая маску равнодушия на лице.
Два.
«…украденного у государства» мелкий песок, сыплющийся холодом за шиворот. Он прикрывает глаза и дышит смрадом лжи, звучащим как этот факт. Неправда, копошение в грязном белье, и Илья слышит, как трещат его пальцы, стискивающие кожаный рукав. Он чувствует, как все внутри него переворачивается. Сдерживать гнев сложно, он учится этому каждый раз, когда посещает своего психотерапевта. Он выплескивает все это в гребле, он выплескивает это на бумаге, он выплескивает это в комнате, когда особенно сильно накрывает. Он покупает мебель, стараясь сделать видимость благополучия. Никто не знает, никто не узнает.
Нервный тик в пальцах переходит на веки. И Илья смотрит перед собой, пытаясь найти якорь, не уйти в это состояние, но его накрывает шквалом затаенной ярости, уже не холодной, а подогретой словами Соло.
Три.
Он уже не вслушивается в слова, просто интонация Соло такая же, как у Уэверли. Этот сучонок копирует ее, Курякин почти видит, их образы накладываются, и в словах его нового соседа сквозит удивленное презрение «Для особенного студента вы не слишком особенный». Они всегда чувствуют это. Его несоответствие, его неправильность, его ущербность, сколько Илья не пытался доказать обратное. Он доказывает это матери, доказывает отцу, доказывает самому себе, что он достоин. Он, черт возьми, достоин быть кем-то.
Но все, что написано на стикере, который приклеен к его лбу «девственник, сын уголовника, дизайнер одежды». Никто не знает, но ему кажется, что его нелюдимость только подчеркивает его неправильность. В глазах студентов он слишком странный, не водит романы, не общается с людьми, выкладывается на тренировках и учебе. Они не понимают, что ему это не нужно. Он видит их, видит взгляды, видит фигуры, но нежелание быть таким, как Соло заставляет его останавливаться. Ему не нужно. Ему нельзя.
Эти стены прочные. Эти стены стояли три года. Три долгих одиноких года. Ему нельзя сближаться с кем-то, он итак слишком часто общается с Габи. Ему нельзя видеть красоту мужчин. Это опасно.
В ушах бьется пульс набатом из той самой церкви, что стояла под окном. Кровь ударяет в голову, и Илья больше не может сдержать это в себе. Он пытается не чувствовать, пытается не поддаваться голосу Соло, но тот так метко бьет по стенам, что они рушатся, рушатся быстрее, чем Курякин успевает моргнуть. Он закипает. Желание бить становится сильнее его самого. К черту мантры, к черту психотерапевта!
Илья встает резко, в ушах звенит, и взгляд Соло только добавляет градусов к этому безумию, разрывающему его изнутри. Когда-нибудь он пожалеет об этом, но разум пал на самое дно, заглушаемое застарелой злостью.
Он хватает стол одной рукой и опрокидывает его в сторону. Руки трясутся, но он сжимает кулаки. Он сжимается сам, чувствуя как мысли возвращаются немного на привычное место. И Илья убирает кулаки в карманы куртки. Его взгляд тяжелый, он смотрит в безмятежное лицо Соло, чувствуя как хочется ударить, сломать этот идеальный нос, добавить цвета на идеальные скулы, вырвать эти идеальные волосы с корнем, сломать идеальную челюсть. Он почти чувствует это костяшками, он почти видит это в своей голове, но последний миг удерживает себя. Он стоит в луже пива, чувствуя острые пики взглядов, чувствуя как тишина разливается туманом по залу. Он пожалеет об этом когда-нибудь потом.
Курякин выдыхает. Он всего лишь человек. Человек слаб. Человеку свойственно проявлять чувства и эмоции. Он не смог. Никогда не сможет. Вероятно Соло знает это, теперь знает это точно. Возможно именно Соло и виноват в этом. От его идеальности хочется выблевать внутренности. Его хочется разломать, хочется ударить, и это чувство темное, запретное, подавляемое всегда. Такого не было давно. Его хочется.
Илья выдыхает. И поворачивается, ловя взгляд бармена. Кивает ему резко, зная что тот поймет. Он заплатит. Не только за пиво и стол. Он знает, что теперь все станет хуже.
Илья Курякин уходит. Спешит покинуть зал. У него есть несколько минут прежде, чем он позволит гневу забрать его разум. Ему нужно в зал, ему нужна груша.

+4

12

***

Он так и остался комично сидеть с пинтой пива тогда: рука до белых костяшек сжимает ручку тяжелой пивной кружки, вторая нелепо лежит на колене, а перед ним - зияющая пустота там, где секунду назад был стол и еще одна пинта. До него запоздало долетели возгласы других студентов, глухой стеклянный звук, смытый звуком растекающейся жидкости. Потому что сам он смотрел снизу вверх на выросшую, словно колосс, фигуру Курякина над ним, смотрел привычным нечитаемым взглядом в надежде, что он и правда остался таковым - непроницаемым, не говорящим ничего, кроме очевидного - что Соло смотрит и слушает. До этого момента, пожалуй, он уже долго не испытывал того, чего, как сам Наполеон надеялся, не было видно - страх.
Соло не был трусом. Он преодолел Атлантику, не ожидая ничего на другой стороне в шестнадцать, и два года провел в злачной общеобразовательной школе не менее злачного района Лондона, в злачной квартирке, служившей проходным двором для таких же злачных личностей. Но реакция русского определенно застала его врасплох, напоминая о том, что он, вероятно, рано расслабился на своем жизненном пути. Наполеон не боится боли, не боится физической силы и не боится ее применять. Однако, что-то в этом загнанном взгляде и раздувающихся от гнева ноздрях выгнало наружу непонятный из глубин тощей душонки Наполеона, к свету. Неизвестность, неизведанность и непредсказуемость пугают людей и пугают тем больше, чем сами они этим пользуются. Соло пользовался этим часто и в итоге спровоцировал эквивалентный ответ. Ответ, с которым обтекал до самого конца вечера, так и не получив от него удовольствия.
Случившееся не выходило из головы, всплывали все новые детали, в общем, он замечательно провел часть ночи за разбором вещей на бывшей своей второй половине комнаты. В думах о том, о чем мог думать Курякин в тот момент и как многое реально мог бы совершить. Все, чего он добился, так это превращения уже улегшегося страха в то, что когда-нибудь его уничтожит - в любопытство, незримой змеей свернувшееся где-то на задворках сознания.
Лучше бы он и правда жалел о том, что наговорил...

Переезд прошел мирно, почти автоматически, как по мнению Соло. За все то время. что Двацветок перетаскивал вещи, Наполеону и вовсе казалось, что это не он, а какой-то грузчик, который выполняет работу по заказу и только периодически спрашивает у хозяев и нанимателей, куда что поставить. Курякин мог бы даже показаться вежливым и стеснительным, если бы не было заметно, как он усердно старается не встречаться с Соло взглядом и вообще не смотреть в его сторону, и если бы Соло не видел, как напрягается челюсть русского, когда тому приходилось обращаться к нему. Наполеон только хмыкал про себя и усиленно старался не замечать и не запоминать вещи, которые Курякин вытаскивал из коробок, и на какие полки они отправлялись. Вопреки ожиданиям, ноутбук Курякина оказался свободной от наклеек и самовыражения зоной - не так, как у фактически всех дизайнеров, что он видел. На нем даже ни одного российского флажка, вопреки стереотипам не поселилось. Просто современная мощная машинка, выглядевшая, как новенькая. Много книг - конечно, второй студент, разница в один балл... Много альбомов и скетчбуков. Много принадлежностей для рисования. И все в таком духе. Если бы Наполеон был детективом, он бы констатировал, что Курякин - типичный студент своей специальности мужского пола. Ничего из общих деталей не цепляло и не давало представлений о.
Впрочем, Соло даже не пытался первое время ничего рассматривать, отвечая вежливым игнором на вежливый игнор русского. Тем более он был слишком раздражен эффектами переезда. То и дело он порывался пойти в сторону половины комнаты соседа, потому что по старой памяти помнил, что определенные вещи лежат там. На его собственной половине стало тесновато: если раньше он использовал второй шкаф для собственной многочисленной литературы, то теперь и дорогие букинистические издания и просто книги, и библиотечная собственность - все это ютилось по всей половине Наполеона, заставляя перекладывать себя с места на место. Иногда он об них спотыкался и тихо матерился под нос, иногда стопки норовили завалиться, не выдерживая конкуренции с одеждой. Каталогизация кое-каких работ, раньше занимавшая свободную кровать, потерпела фиаско, несмотря на то, что Соло умудрился найти для нее коробку.
В этом нервном существовании и примерении с фактом длиной в неделю лишь один раз их постиг серьезный и более-менее продолжительный разговор, в котором они по списку (реально написанному Наполеоном списку) решили ряд задач совместного проживания - от банного графика до условной границы территорий ("Еще бы пометить калом и мочой до кучи - что б уж точно вернуться в каменный век..."), после чего разошлись, как саммит Большой Восьмерки.
Соло казалось, что Курякин испытывает к нему неприязнь и решительно не понимал, как тот еще не понял, что это была всего лишь реакция на первичное недружелюбие, но Наполеон быстро забил на этот вопрос, потому что собственный физический комфорт и обретение нового образа действий в своем пространстве превалировали над тонкими вопросами психологии. Хватило, впрочем, Соло ненадолго.

К началу второй недели стало просто невозможно игнорировать соседство. Часть вины за это была на том, что большая часть друзей погрузилась в последний год бакалавриата, и вечеринки в честь воссоединения после каникул сошли на нет, так что Соло все чаще по вечерам оказывался в комнате с какой-нибудь книжкой в руках и, иногда, с вином. Часть вины была на самом соседе - теперь Наполеон не мог практиковать увеселения прямо у себя, и дело даже не только в сексе, но и в прелюдии тоже. Пригласить кого-то к себе хотя бы просто выпить вместе - уже было сложной задачкой.
Ну, а третья проблема была в том, что Соло просто физически не мог игнорировать своего соседа как личность. На глаза и в уши бросалось всякое: Курякин слушал Высоцкого, почитывал русских классиков, иногда слушал новости на русском языке... Но больше всего бросалось то, что общая картина у Соло в голове никак не желала стыковаться. Напряженный, вечно ожидающий удара русский никак не вязался с собой, читающим книгу, когда эмоции на его лице сменялись призраками. Продемонстрированный парень, неконтролирующий ярость и агрессию, какого он видел в баре, не соответствовало выражению загнанности на лице и тому, что никто не боялся бросать на Курякина странные взгляды. Многие вещи из тех, что Курякин читал и слушал, не соответствовали времени. Иными словами, ничто не соответствовало ничему, и Наполеон сам не понял, в какой момент начал пытаться задавать вопросы и идти хоть на какой-то контакт... Хотя нет, подождите-ка, он понял. Это началось в тот момент, когда к и так непонятному, нестройному образу нового соседа прибавилась вездесущая Габи Теллер - матан-богиня всея Тринити и внезапно лучшая подруга Двацветка
Вот и сейчас матан-богиня снизошла с исписанных формулами небес прямо в их скромное жилище и героически терпела атаку булавок, в то время как Наполеон терпел этот щебет и улыбающегося в разговоре Курякина. Соло читал книгу, но буквально слышал эту улыбку - Курякин почти всегда улыбался, когда общался с Габи, как оказалось, и ему это ужасно шло. Даже прям не хотелось вспоминать, как тот ему нахамил в день знакомства
Наполеон вздохнул, обменялся коротким печальным взглядом с Теллер и снова уткнулся в Хемингуэя.

Отредактировано Napoleon Solo (2017-03-25 00:36:46)

+3

13

При переезде сталкиваешься только с тем, что кажется вещей слишком много. Он тогда надрал груше в зале определенно задницу да так, что многие удивленно смотрели на это. Курякин отчетливо помнит, как все выглядело в красноватых отсветах, и звук ударов перчаток в песок. Еще чуть-чуть, и возможно он бы уронил ее на пол. Но все схлынуло сразу, как только голос Соло выветрился из головы. Вылетело, выпало, рассосалось. И Илья остался тяжело дышать посреди зала, чувствуя как пот заливает глаза. Тогда вечером он собирал свои вещи, удивляясь сначала тому, что их не так уж и мало, потом что чертовски устал все паковать.
Пришлось выкладываться на тренировке не в полную силу, все еще чувствуя как мышцы недовольно гудят после избиения груши. Но лучше пусть это груша страдает от психической неустойчивости Курякина к снобическим выкладкам номера один, чем сам номер один. Если он захочет упасть еще ниже в таблице в глазах Уэверли, то он точно знает что нужно делать.
Бесконечно долго Илья перетаскивал вещи на новое место. Он старательно игнорировал присутствие Соло. И самое удивительное, что когда вещи все же закончились, а он попытался окинуть взглядом свою половину, то понял одно. Ему придется жить с этим. С тем, что даже после вчерашнего инцидента и перемены мест слагаемых, сумма вот вообще не изменилась. Игнорирование проблемы не есть ее решение. Но что он мог сделать? Решить бытовые вопросы нейтральным тоном, смотреть задумчиво каждый раз в удаляющуюся спину и ненавидеть мир, в котором ему пришлось жить с этим.
Шли дни. Курякин старательно заполнял все свое время шахматными задачами, заставляя свой мозг пытаться просчитать возможные варианты их решения. Старательно приходил на лекции, подчеркнуто вежливо уступал проход и ванную комнату Соло, игнорировал последствия ночных снов и умирал под градом насмешек Габи, пока снова и снова отмечал булавками выкройку нового платья для нее.

- У вас что холодная война? Железный занавес прямо по середине? Может стоило обозначить более явно границу в комнате? Вот, например, этим красным скотчем. Нет? Он что из золота?

- Гонка вооружений? Хотя постой, это же между СССР и США было. А что было между Россией и Англией?

Он задается вопросом а стоит ли? Стоит ли вообще когда-то что-то чего-то? Почему людям свойственно ошибаться, но многие из ошибок люди вспоминают с теплотой? Ведь это ошибка, но многие жмут плечами и называют это опытом. Разве такой опыт лучше того, что не приобретенный, а всего лишь заученный на ошибках соседа?

- Знаешь, я не считаю, что первый раз должен быть с особенным человеком. Вот Виктория, например, того же мнения. мы живем в прогрессивном обществе, Илья, а не в пещерное время и не в Средневековье. Эмансипация женщин уже давно трещит по швам. Как и эти брюки…

Илья привычно улыбается всегда. голос Габриэль дари ему ту кроху тепла, что все еще не облагается налогом. Ему иногда так хочется вот такой человеческой нежности, что он испытывает к подруге. Иногда он ловит себя на мысли, что возможно ее бы приняли родители. Такая она понравилась бы им определенно. Как и Надя, с которой Илья дружил в выпускных классах. Не Игорь, с которым все же застукал его учитель.

- Все еще не разговариваешь?
Илья привычно держит между губами булавки, а под рукой мел, чтобы точно отмерить нужное количество материала на выкройке. Этот вечер как и все остальные не отличается разговором и делом. Ей нужны новые брюки взамен тех, что он шил в прошлом году. Возможно стоит пойти в сторону клеш шестидесятых? Илья моргает и поднимает взгляд на Габи.
Он не хочет опять молчать на вопросы. Молчать становится все сложнее. Особенно тогда, когда он привычно поднимается утром раньше, чтобы пробежаться пока многие из студентов видят седьмой сон. Он обычно смотрит на затылок Соло, что кудрявиться от пота, смотрит на приоткрытые губы, чувствуя как все в его теле протестует тому, что он молчит. Молчать становиться сложнее, когда Соло возвращается с гулянок и посиделок, когда от него пахнет алкоголем и довольством, и Курякин знает это выражение лица. Это легко, всего лишь сделать выводы из подмеченных деталей. Когда Соло возвращается после очередного секса, Илья злиться, выкручивается тумблер громкости в наушниках и топит злость и ревность в Высоцком. Молчать становиться сложнее.
Он мог бы пойти навстречу. Ведь он уже сам себе признался наконец в своих желаниях. Но он все еще цепляется за детские комплексы, за каждое сообщение матери, за каждый слух о Соло. Страх все еще стойкий, живучий, заставляющий снова и снова поджимать недовольно губы и ждать, ждать, ждать когда его наконец-то отпустит. Ведь это темное желание скорее всего основано на чем-то поверхностном: внешности, образованности, шарме, опыте. Возможно Габи права? И хватит цепляться за глупые наивные мечты о первой любви, о принятии, о себе?
- Нам не о чем с ним разговаривать, - он пожимает плечами, сознательно не поднимая взгляд и пряча его в складках ткани. Он должен придумать как сделать эту драпировку интересной, а не лишней.
- Может пора уже взять свои яйца в руки и подкатить, а? Тебе же он нравится, - Габи отмахивается от его слов привычно и буднично, как всегда делает.
- Он мне не нравится, - Илья также привычно вздыхает, чувствуя как сердце предательски дрожит от этой лжи. Нравится, нравится, еще как блядь нравится, но он ничего не может сделать. Или может?

+3

14

Интересно, кому из этих двоих красавцев пришла в голову гениальная мысль, конспиративно говорить по-русски в его присутствии? Габи? Вроде бы он как-то говорил или намекал, что русский входит в его веер изучаемых языков. Или нет? Он не очень помнил этот момент. Или же Курякину? Наверняка. Конечно, Наполеон знал, что Габи учит с русским язык, так что можно сказать, это был естественный выбор, но над конспирацией обоим надо было поработать. Именно этим Теллер нарушила все его попытки держать дистанцию и не соваться в чужие дела - то, во что Соло пытался не соваться, она демонстративно доставала из ментальных шкафов Двацветка и клала перед ним на блюдечке с золотой каемочкой.
Так, за конец второй недели и начало третьей Наполеон узнал о Курякине столько, сколько, наверное, не смог бы вызнать с помощью разговоров, даже если бы тот отвечал бы на вопросы. Сначала Соло просто забавлял бесконечный поток шуток про Холодную войну и Железный занавес. В этом что-то было, Теллер даже не подозревала, насколько эта аналогия смешная и правдивая. Кстати, Курякин не сказал девушке, что они действительно проводили "границу", даже почти задокументировали это событие - от этого шага их удерживал только шанс окончательно скатиться в фарс на уровне детских мультов по Nikelodeon. Но представлять русского этаким юным Капитаном СССР под прикрытием было действительно забавно. И набить ему морду тот хотел действительно с такой же регулярностью, как... как Россия даже до сих пор хочет, да.
Все эти смехуечки, правда, все чаще и чаще начинали скатываться к желанию Теллер обсудить с Курякиным отношения: иногда на уровне старшей школы, иногда... Иногда все было как-то печально и вынуждало Соло забивать на то, чем он занимался, и вслушиваться в шаткий, неуверенный русский девушки. Они говорили о доверии, о сексе без чувств (однажды - о чувствах без секса), точнее, чаще говорила Габи, пытаясь вывести собеседника на чистую воду... Наполеон из этого сделал только два вывода: первый заключался в том, что с доверием у Двацветка так себе  (это он мог понять), а с первым разом и особенным человеком - вовсе никак, потому что, судя по всему, ни того, ни другого не было. Прямо об этом не говорилось, но Соло мог бы сложить два и два. И все равно не складывалось до конца. Куча подходящих деталек кружили друг вокруг друга, но не спешили собираться до конца, не хватало словно основы, то, что все бы объединило. Только вызывало у любопытства Наполеона свербение и даже какое-то сочувствие к своему соседу, потому что каждый раз, когда Габи поднимала эту тему, тот становился или просто напряженным и неулыбчивым (таким, каким его обычно все видели), или и вовсе грустным. Как побитая собака, уставшая бежать от злых мальчишек - он уже тащила за собой несколько километров консервные банки, привязанные к хвосту, повредила лапку в злой ловушке да и не ела давно, а тут еще как назло тупик, заставлявший пожалеть, что в отличие от кошек, собаки все же не лазают.
Наполеон не испытывал, на самом деле какой-то ярой антипатии или неприязни, но яростное и активное нежелание Курякина идти на контакт задевало. И самолюбие, и просто так. Соло придерживался точки зрения, что если тебя ненавидят за то, чего ты не делал, то хотя бы узнай, что именно.ты не делал и начни это делать - чего такому сильному чувству пропадать зря? А Двацветок, казалось иногда по разговорам с Теллер, и правда его ненавидел. Не говорил об этом напрямую, но догадаться по проскальзывающим эмоциям было можно - как будто Наполеон возмущал его самим фактом своего существования. Но как ни пытался, Соло не мог это списать на одну-единственную обиду в баре - та уже должна была улетучиться.
Наполеон поймал себя на мысли, что думает об этом, а вовсе не о брутальных строках Хемингуэя, которого читал - слова скользили через мозг, пока он слушал правильно построенные фразы на русском в исполнении Габи, неосознанно копирующей иногда вместо интонационных особенностей языка интонации самого Курякина, не поняв, какие где. Произношение у нее было тяжелым, скрежещущим - у того же Курякина те же самые слова вылетали плавно, на волнах его низкого голоса, Но Наполеон понимал их разговор, который в очередной раз опасно кренился в его сторону.
Каждая новая строка Хемингуэя ложилась на чистый лист в голове. Мозг, забывший даже предыдущее предложение, недоумевал, как настоящий момент в чтении связан с предыдущим. Наполеон хмурился, пытаясь осознать то, что он слышал, и отличить ложь на языке, далеком в его изучении от совершенства. Настолько увлеченный, он не заметил, как губы разошлись, кончик языка уперся в зубы, и воздух, преломляясь, сложился в первый звук непрошенной фразы:
- Ty i ne pytalsja pogovorit', bol'shevik, - книга неслышно хлопнула, когда он закрыл ее.
Раздумья об СССР, память о Высоцком в наушниках Курякина, старые книги - все это сложилось в причудливое новое прозвище, а какое-то странное ощущение в груди - в неуклюжие звуки неродной речи, обличающей его маскировку. Наполеон тоже, благодаря чтению, знал, в каком порядке располагаются слова в предложениях, но он мало практиковал произношение. Он поморщился от собственного акцента, несовершенного, как ребенок-уродец рядом с Суперменом, от раздражения на себя хотелось откусить себе же язык. Однако, он был уверен, что замолчавшие Теллер и Курякин его более чем поняли.
- Emu sovershenno ne nado ko mne podkatyvat', Gabi. On mozhet ispepelit' menja luchom nenavisti na rasstojanii - ne nuzhno slozhnyh planov po vhozhdeniju v doverie, - нет, "втиранию". Впрочем, похер. - Ja ne ponimaju, pochemu. Jeto Ujeverli nas poselil vmeste.
Закончив свою тираду и чуть не свернув себе язык, Наполеон поднялся с кровати, отбросив книгу. Мышцы затекли, и он с хрустом потянулся, игнорируя реакцию, но с удовольствием отмечая, что начинает ощущать иллюзорных запах паленого - от спалившейся конспирации до загорающихся задниц. А что он? Он как обычно прекрасно выглядит, даже в исстиранных мягких домашних джинсах и серой футболке в облипку. Довольный собой и готовый к диалогу. Хотя, наверное, надо было готовиться к удару в лицо...

Отредактировано Napoleon Solo (2017-03-28 00:16:23)

+2

15

Это больше всего напоминает разрыв снаряда. Возможно Курякин не знает на практике, как это происходит, но может с легкостью представить как это происходит. Буквально несколько секунд назад все было привычно, мирно, а в следующее мгновение все накаляется до предела и - бум! - он каменеет, вслушиваясь в ужасный акцент Соло в родных словах.
Это похоже на действие бомбы. Огромный гигантский гриб вырастает над ними, и Илья медленно понимает, что все-все-все разговоры до этого понимались до мельчайшей детали, до каждого слога, и его окатывает жаром стыда, паника щелкает своей зубастой пастью внутри, злость на себя, злость на Габи, что позволила этому случиться стучит в висках. Руки дрожат, и булавки падают на пол, рассыпаются с мягким перезвоном металла.
Что он знал о Соло до этого меркнет, и он медленно поднимает голову, всматриваясь невидящим взглядом в виноватое лицо Габи. Сейчас она точно оставит это, он чувствует, как воздух движется, пока он застывает каменным изваянием на коленях перед своей кроватью, с которой ловко спрыгивает его подруга.
- Мог бы и мягче, - добавляет она еще один гвоздь в крышку гроба гордости Курякина, и он закрывает глаза, понимая что это конец. Конец, который плавно вытекает из всего, что случилось за эти дни. Как лужа крови из аккуратной дыры в сердце от выстрела метких фраз.
Ненависти нет. Он никогда ее не находит в себе. Хотя должен был ненавидеть ушлого англичанина сильнее, чем себя. Но вместо этого он только злиться на то, что Наполеон Соло - его искушение. К которому привыкаешь. Хотеть которого становится также привычно, как дышать воздухом, заполняя вместо кислорода запахом дорого парфюма. Хотеть которого становится практически необходимостью, но Курякин все еще цепляется за нормы своей семьи, за тот взгляд преподавателя, застукавшего его с Игорем, за недовольство собой и своей «природы», что невозможно исправить и вылечить. Это не болезнь - фраза, которая ставит в тупик. Он не привык принимать себя, не привык быть собой, просто это ненормально. Хотеть Соло ненормально, неправильно, так не должно быть. Но так есть. И он злится.
Он обречен. Обречен с самого первого пристального взгляда, с самого первого слова, и не хочет таким быть. Поэтому поджимает губы, поворачивается и медленно встает с колен, замечая краем глаза, что Габи уже ушла. Она всегда легко угадывает тот момент, когда нужно удалиться.
Кровь с шумом проносится по телу, он чувствует, как жар напитывает его злость, как сжимаются кулаки, как он краснеет сильнее. И все, что он может сделать, это не бессильно закрыть глаза, принимая все это как данность. Он будет бороться! Он русский человек. Русские не сдаются!
- Что решил обозначить свое знание языка только сейчас, пижон? - он прокатывает слова, выплевывает их поспешно и едко, словно это яд, словно они жгут его язык, разъедают голосовые связки. Он медленно надвигается на Соло, лежащего на кровати.
- Какой еще у тебя план? Что ты еще сделаешь, чтобы досадить мне? Уэверли не виноват в том, что ты такой, Соло!
Он почти рывком нависает над ним, бездумно хватает за плечи и приподнимает почти без усилий. Злость питает его мышцы, придает сил, и перед глазами все расплывается. Идеальные черты лица, которые он зарисовывает иной раз в тетради среди набросков, искажаются его злостью. Он так облажался, и этот позор концентрируется в диафрагме, заставляя пытаться расправить легкие. Но дышать сложно, особенно когда в нос забивается запах парфюма, аромат Соло.
- Это лишь твоя вина!
Ему так легко обвинять Соло в том, что тот разжигает в нем потерянное давным-давно желание. Тогда на выпускном они выпили водки на спор, и вероятно алкоголь стал катализатором того, что прокравшись в свободный класс Илья прижал тогда одноклассника к подоконнику и целовал, впервые позволяя себе почувствовать чужое тепло. Это потом под обвиняющий голос учителя Илья чувствовал себя чем-то мерзким, отвратительным.
- Как ты меня достал!
Он впечатывает со всей злости Соло в его же кровать, нависает сверху, почти вплотную к его лицу. Русские не сдаются, кровь стучит в висках, и Курякин просто не знает как, но в следующее мгновение он чувствует влажное касание к своим губам. Он? Соло? Неважно. Он в отчаянии громко стонет.

+2

16

На телевидении говорят, что "это была просто бомба!". Если так, то можно ли сказать, что сейчас Соло своим влезанием в разговор создал именно бомбу? Потому что в комнате, кажется, вообще все звуки затихли. Как будто последнее слово Наполеона было последним звуком во Вселенной, а после его окончания звук напрочь исчез из физики мира. В общем, что-то необратимо сломалось, температура упала до абсолютного нуля, но крайним метаморфозам из-за этого, кажется, подверглось только лицо Курякина. Сидя на кровати, Соло не мог разобрать все тонкости изменений, но понимал, что ничего хорошего сделать просто не мог своей репликой. Ни одной из них. Он даже не удостоился первого взгляда - его удостоилась только Теллер, да и то ненадолго, чему, кажется, была рада.
Курякин словно проглядел тот момент, когда его живой манекен аккуратно и споро избавился от неоконченного изделия и ретировался после своей загадочной реплики, зато вот Соло остро почувствовал необходимость отменить это действие буквально всеми своими дополнительными чувствами из разряда экстрасенсорных:
- Габи? Габи! Подожди, не уходи! Габи... - но за девушкой уже закрылась дверь - она словно улепетывала от Халка, не меньше.
Почему Наполеону не пришло в голову бежать так же молниеносно? У него ведь даже самого завалящего Халкбастера нет, и на Черную Вдову с ее "колыбельной" он явно не похож.
С щелчком ручки от двери Соло почувствовал себя так, словно это закрылся замок на клетке ситуации, в которую он попал по своей глупости и неумению держать язык за зубами в обыденной, повседневной жизни. Вот как приходится расплачиваться за веру в иллюзию безопасности обычной жизни...
Габи больше нет, и теперь все внимание соседа достается ему безраздельно, и под этим взглядом Соло чувствует себя... беспомощно. Обреченность и решимость во взгляде Курякина, от которого Наполеону передается только обреченность. Как он ни хотел замять этот конфликт или недопонимание - он не знает, что это вообще, - но любые попытки были обречены на провал с самого начала. Соло пытался быть дружелюбным, пытался быть нейтральным - ничего не работало. Так что чего уж там, рано или поздно оно бы случилось.
В конце концов, он ведь до сих пор в словах Курякина pizhon.
- Ну, вы так мило щебетали - я решил перестать стесняться и присоединиться, - уже не было смысла отмалчиваться и сдерживать слова - можно было только надеяться, что перед тем, как дать ему в нос, русский его хотя бы в стоячее положение вздернет. Но происходит другое. и его трясут, как девицу в истерике, пытаясь привести в чувства. И Бросают в лицо что-то из того же формата.
- Досадить? Да что ты несешь? За все это время мы не разговаривали даже - только вопросы хозяйственные решили, - спокойный тон Соло явно дрогнул перед лицом недоумения, а от впивающихся в плечи стальных пальцев хотелось зашипеть.
Он снова чувствовал тот же страх, что в студбаре, липкий и неявный, и становилось только более жутко от того, как красивое лицо Курякина искажается странной, болезненной ненавистью.
- Какой такой? Вина в чем, блядь? - столько лет пытаться побороть эмоции? Забудьте! Достаточно лишь сломать несчастную логику Наполеона, подгазовав на страх, и вот он уже, как в школе, максимально эмоционально вопрошает, какого хера происходит.
Есть много разновидностей бешенства, Соло успел попробовать многие, но вот с когнитивным бешенством столкнулся впервые. Он спокойно воспринимал клиффхенгеры сериалов - даже незаконченных - более или менее спокойно жил с мыслью, что о некоторых полезных ему вещах о других людях он не узнает, и придется довериться логике и интуиции. Но этот поток необоснованных обвинений, которые ему попросту не объясняли, но действовали в соответствии с ними сейчас просто доводили его до, мать его, исступления! Хотелось орать и хотелось буквально вырвать их чужой глотки, но это никак не совпадало с возможностями. Наполеон давился этим бешенством, давился этими навалившимися несовпадениями, этими обвинениями, психопатичным рукоприкладством в отношении собственной персоны и далекой мысли о том, что его поселили с каким-то нестабильным во всех смыслах чуваком.
Курякин тоже был в похожем состоянии, кажется - загнанная в тупик злыми мальчишками собака оказалась еще и больной бешенством. Вряд ли когнитивным, судя по тому, как крепко он сжимал Соло, как будто тот и не весил ничего. Но странно то, что, на миг прекратив слабые попытки вырваться, Наполеон увидел что-то еще, блеснувшее в глазах русского...
Неприязнь к себе Курякина, его странные обвинения во всех тяготах жизни Соло понять не мог, а вот это... Это он понимал очень хорошо. Хаотичные куски фактов и мнений завертелись со сверхзвуковой скоростью, засветившись от выплеснувшегося на них финального факта, ключевая деталь встала на место, заставив весь механизм начать работать как надо, перестать быть собранным из таинственных инопланетных запчастей тарантасом в стиле первых автомобилей.
То, как Курякин приложил Соло о не особо мягкую кровать, вышибло из него почти весь воздух, но он не мог не почувствовать, как прижались к его губам чуть обветренные губы русского. Какие-то миллисекунды понадобились Наполеону, чтобы зацепиться с Ильей взглядом, вопрошая, прежде чем привычно сомкнуть веки и провести языком по нижней губе, настойчиво, но мягко требуя впустить.
В этом все дело? Но насколько? Судя по стону побежденного - Соло не стоило обольщаться, что он решил свои проблемы, но, если честно, ему немного стало наплевать. Наплевать, потому что по Курякину прошла легкая дрожь, стоило скользнуть пальцами за ухо, к основанию шеи. Наплевать, потому что углублению поцелуя тот даже не пытался сопротивляться, ныряя в него с готовностью водолаза-камикадзе. Наплевать, потому что вторая рука Соло не встретила ровно никакого сопротивления, ложась на горячий, взмокший бок, проходясь по тонким, но сильным мышцам.
Возвращаясь к сверхспособностям - почему он не умеет думать в поцелуе?

+2

17

Человек - существо хрупкое и многослойное. Эти слои составляют собой что-то более целостное. И дело не только в опорно-двигательной системе, когда на кости крепятся мышцы, на мышцы прослойкой ложится подкожный жир, а сверху уже эпидермис. И дело вовсе не в анатомии всех полых органов, которые тоже состоят из слоев. Душевная организация, а точнее сам мозг и вся нервная система, делающая человека думающим животным. Это скорее слои чего-то психически-психологического, когда при общении разворачиваешь с маниакальной уверенностью и жадным желанием добраться до самой мякоти и сердцевины личности.
Илья Курякин никогда не хотел добраться до собственной сердцевины, аргументируя это в споре с психотерапевтом и самим собой, что это не будет полезно. Он сам никогда не хотел встречаться с этим. Обнажать себя перед кем-то другим или даже перед собой, пытаясь понять, что сделало его им. Пытаться размотать клубок событий, пытаться понять себя. Все, что он хотел, это жить дальше, складывая все неугодное и мешающее куда-то внутри подальше, чтобы не мешалось под рукой. Но вот парадокс, чем дальше откладываешь, тем быстрее все это выливается, вываливается, выдергивается таким вот человеком, как Соло.
Наполеон Соло. Первый номер в списке. Человек, способный заставить Илью чувствовать себя выпускником школы, которого застукали за поцелуем с одноклассником. Илья помнил все до мельчайших подробностей тот вечер. Как Игорь смеялся, как Игорь пах, как они стучались зубами. Как он обнимал и жарко дышал в его рот. Как учитель читал отповедь и сдал их родителям. И если Игоря приняли, то ему пришлось отправится в Англию, пришлось выслушать лекцию от отца, настоятельную просьбу матери, осуждение сквозило в каждом взгляде, в каждом вдохе, в каждой минуте, что он провел в доме.
Наполеон Соло. Тот, кто жил как хотел, порождая в Илье зависть, страх, искушение. И Илья не мог понять это, не мог понять почему? Никогда до встречи с ним за все три года Илья не хотел никого, забывая об этом, заставляя себя забыть о желаниях и удовольствиях, сосредоточиваясь на учебе, на поиске собственного якоря в его жизни, пока на родине отца судили, пока на родине мама пыталась жить с этим, бороться с этим.
Он никогда не думал, что почувствует это. Как будет прижиматься к кому-то, пока рот тесно и жадно открывается, язык исследует неумело новую территорию, и голову ведет от жара, от пронизывающего удовольствия от ощущений крепких ладоней на своем теле, как хорошо вжаться полностью, тереться о твердый член, и это просто не умещается в голове. Этого слишком много. И Илья даже не понимает, как сильно и громко стонет, прикрывая глаза, отдаваясь и беря то, что хотел уже несколько недель. С первой встречи. С первого гребанного взгляда на идеальное лицо Соло, он хотел ударить в челюсть, сломать нос, запечатать этот рот своим. Он хотел так много, не позволял себе хотеть, что сейчас все это поднимается со дна, мутя все его существо этими желаниями.
Пальцы ложатся на шею, и он чуть сжимает, вдыхая воздух и снова жадно целуя, чувствуя как они борются в поцелуе, но он уже не отдает себе отчет. Он пожалеет потом, сейчас все настолько живо, ярко, жар охватывает его тело, и это уже больше, чем он позволил себе в конце выпускного. Это уже слишком много.
- Блядь, блядь, Соло, блядь… - он хрипит севшим голосом между стонами, понимая что не может заткнуться, не может остановиться, и если бы даже что-то случилось, он точно не смог бы заставить себя отлепиться от своего соседа.
Чувствует, как ладони ложатся на ягодицы, и Курякин запрокидывает голову, гортанно стонет, ощущение силы, прижимающей его член к члену Соло просто сносит все тормоза.
- Это… блядь.. это… - он сбивается, потираясь еще несколько раз, пока с особенно сильным стоном не чувствует, как дрожит, застывая только в последний момент, выпадая из реальности, мышцы каменеют, напрягаются, а потом все, что Илья чувствует, это опустошение внутри и влажность снаружи. Он опускается на Соло, падая от ватности рук, удерживающих его тело до этого. Он падает, впечатывая свое лицо в шею соседа, сгорая от стыда, от позора, от того, что кончил себе в брюки. Как вообще такое могло случиться?
Он дышит. Запах Наполеона становится сильнее. Илья меланхолично думает, что это изменит все. Но мысли пока медленно движутся в пустой голове. Он дышит, пытаясь найти равновесие. Все еще в тепле тела Соло, все еще ощущая его вкус на своем языке. Все еще чувствуя возбуждение парня.
- Помочь? - шепотом спрашивает Илья, пытаясь прийти в себя, пытаясь оттянуть момент встречи взглядов, пытаясь как-то сгладить этот момент недосекса с номером один.

+3

18

Соло как будто сверхбыстрый метеор атаковал, шаровая молния - не иначе. Бывало, конечно, всякое, но еще никто так не стремился получить от него прикосновение, даже будучи сильно под градусом. Все мысли о побеге испарились в момент, когда он сам вовлек Курякина в поцелуй и получил несмелый ответ. Забавно, как по наитию или же умышленно тот повторял примерно то же, что делал Наполеон, не то пытаясь побороть и перехватить инициативу, вспомнив, что мужик, не то просто пробуя, проверяя. В любом случае русскому это быстро надоело, и он просто отдался волне.
Было ли самому Наполеону интересно в таком ключе, а не только в попытках разнюхать, что за человек его сосед? Да конечно да! Он не отшибленнй и не зажатый, чтобы в здравом уме отказываться от потенциально интересного тела, и, что уж там, знакомиться сначала с телом, а уж потом с наполнением головы этого самого тела ему далеко не впервой. Поэтому он с удовольствием пользовался дозволением, отринув лишние мысли - его пик будет лишь до тех пор, пока не кончится воздух в первом поцелуе, - старательно проходился ладонями по вздымающимся бокам, трепал сильную холку, прослеживая пальцами изгиб прогнутой спины, оценивая спортивную задницу. В форме Курякин был отличной. От него пахло тканью, чем-то очень простым и нейтральным и совсем немного - духами Габи. Вот же еще дернуло Наполеона быть неравнодушным к блондинам... Пока мозг возвращался к жизни и еще не начал смекать по-идиотски невыгодное положение Соло, которое будет после, он решил просто отбросить к чертям все и урвать еще пару моментов.
Блядь - это ругательство в русском. Whore, падшая женщина. Соло знал, что русские вставляют это слово к месту и не к месту, иногда заменяют этим словом все слова и все равно понимают друг друга. В общем-то, в случае выдохов Курякина это слово было ближе всего к исконному значению, потому что, вероятно именно падшей женщиной или чем-то вроде для Курякина он и являлся. У Наполеона по-прежнему не получалось глубоко анализировать ситуацию, к тому же этим низким голосом с хрипотцой его глубоко закрытый гейский сосед мог сейчас произносить любой набор слов, хоть код активации Зимнего Солдата - эффект на подрагивающий в экстазе мозг Соло был бы ровно таким же. Одуряющим. Наполеону всегда нравился низкий тембр голосов и глубина - и в женском, и в мужском исполнении, как нравились ему и басы в музыке, и басовые инструменты. От такого воздействия на слух все трепетало в животе и паху и бессовестно переключало мысли на самую низменную чакру - удовольствия. В менее щекотливых ситуациях это просто настраивало на игривый лад и вызывало интерес к пока незнакомцам и незнакомкам, сейчас же он стал практически до конца твердым, хотя ничего почти не происходило, и сомнения неприятным зудежом уже покусывали ребра изнутри.
Было странно и неловко не принимать практически никаких активных действий - по большей части он словно предоставлял поверхность для домашнего питомца, о которую тот мог бы почесаться. Только он был поверхностью для получения человеческих прикосновений. Робел предоставить что-то большее, потому что словно смотрел на то, как расползается во время землетрясения гигантская трещина по земле, но расползалась она по Курякину, по сути потерявшему контроль так же, как тогда в баре. Что-то было совсем не так, как и раньше в его странном соседе, но теперь оно было странным совершенно по-другому, и помимо веса Курякина Наполеон внезапно ощутил, как на грудь с какого-то перепугу упало центнера два ответственности. А это был почти слон... Бегемот или носорог, скажем. Наполеон не разбирался ни в бегемотах, ни в носорогах и понятия не имел, что с ними делать.
Примерно так же, как Двацветок не знал что делать со своими чувствами, потому что от переизбытка он закончил куда раньше, чем вообще что-либо интересное могло начаться. Стало быть... Его выводы из разговоров с Габи верны. Курякин упал ему на грудь, к двум центнерам ответственности, сбив дыхание. В комнате повисла тишина, и Наполеон, чтобы как-то это компенсировать, неловко положил ладонь на лопатку соседа. Светлые прядки щекотали щеку и нос.
Почему-то Соло не сомневался, что где-то там, вне поля его зрения, скрывается пара очень виноватых глаз. Господи, почему он чувствует себя так, как будто переспал с пятнадцатилетним?
- Не кажется мне, что это будет правильным, - в воздухе повисло недосказанное "по отношению к тебе", но оно весьма сильно подразумевалось.
"Хотя есть ли теперь эта морально-тонкая разница, если спустя несколько посткоитальных минут ты превратишься в лепешку, неотличимую от встретившего стену помидора? Выкуси, буддизм, вместе со своими коэнами."
- Ты в порядке? А то дышать немного... тяжело, - Курякиных в качалку, чтобы тренироваться их поднимать и удерживать на весу, как водится, пока не завозили.

+1

19

Илья невесомо хмыкает на реплику Соло, откатываясь на кровать с него. Взгляд упирается в потолок. Ватность в мышцах ощущается знакомо, но более сильно, если бы он в одиночестве сбрасывал напряжение. Илья прикрывает глаза и вдыхает. В брюках настойчиво мерзкое ощущение, что совершенно не тревожит. Но должно. Должно напрягать, раздражать абсолютно все: от потери контроля над собой до своего позора. Он чувствует себя меньше, легче, и голова пуста от всех проблем.
- В порядке, - он смакует эту английскую фразу, перекатывая звуки на языке задумчиво. Если перевести дословно, то получается, что все правильно. Правильно ли?
Он получил то, что хотел. А хотел ли на самом деле? Нужно ли ему это? Сколько должно пройти времени, чтобы Илья Курякин смог бы ответить на множество вопросов, которые смирно лежат на подкорке, дожидаясь очередного сеанса рефлексии.
Вероятно сейчас самое лучшее - это отправится в душ. Смыть с себя позор. А дальше? Дальше как себя вести? Как смотреть в глаза Соло после такого? Как себе в глаза смотреть в зеркале?
Илья прерывисто дышит, возвращая себе власть над легкими и телом. Он ловит краем глаза движение Соло, ловит странную мысль, что хочет посмотреть. Это дико, это неправильно, это все еще заложено в нем как «отклонение и болезнь», но он хочет увидеть то, как Соло финиширует. И можно ли попросить об этом, пока они на этой странной территории, пока они оба не вышли из этой сумеречной зоны? Будет ли это правильным с точки зрения удовольствия?
Игорь всегда убеждал, что это нормально. Что это природа, что это не болезнь, что это хорошо быть собой. Хотеть других. Желать отдать себя в ответ. Он помнит тот взгляд, ту убежденность в его голосе, когда сомнения Ильи подкреплялись отповедью отца и слезами матери. Мать одинаково плачет от скандала с властью, от скандала с Ильей. Вот только школа позволила замять, не слила информацию про курякинского сынка, лапавшего в пустом классе своего одноклассника. А вот история Николая Курякина обсасывалась до сих пор, после каждой апелляции, после каждого интервью с чиновниками, после каждой встречи с Маргаритой Курякиной в тюрьме. Три года они живут так, закрывая глаза на правду. Может ли он пытаться и дальше отвечать требованиям семьи? Или же нужно как Соло жить дальше?
Зависть очень разрушительное чувство. Но иногда Илья ловит себя на том, что смотрит на своих сокурсников, смотрит на то, как они живут, учатся, слышит разговоры парней из команды и завидует легкости. Пока его пригибает к земле слишком многое.
- Я … - он вздыхает, жалея что не может ляпнуть так просто то, что хочет. Презирает свой страх, презирает то, что не может быть каким-нибудь разведчиком, так просто щелкающим задачи, бьющим противников и срывающих восторженные вздохи с губ своих избранников. Он не может быть кем-то другим, где-то в другом месте, делать что-то другое. Ему нужно разобраться с тем, что есть здесь. Придется.
- Ты закончишь..? - Илья чувствует, как жар приливает к щекам, ушам, прикрывает глаза, пытаясь спрятать свое смущение всем происходящим. Ему уже не шестнадцать лет. И он больше не в том классе. Просто это сложно, сложно признаться себе в том, что это первый почти настоящий раз с кем-то. И это ужасно и прекрасно одновременно.
Он набирается смелости и поворачивает голову, чувствуя как локтем больше давит в бок, а вторым в стену. Это ужасно неудобная кровать для них двоих, и Илья почти сжат между телом Соло и стеной. И скорее всего ему придется отдирать белье от себя, вычищать брюки, но он боится разрушить этот момент своим уходом, как будто предчувствуя, что этот тонкий лед перемирия лопнет, вздуется, и они снова окажутся там, где и были все эти недели. Он не знает, что будет дальше. И не хочет думать об этом, пока знает одно: Соло все еще тверд.

+2

20

- Хорошо, - кивнул Наполеон.
Говорить может, значит более или менее в порядке - так для себя решил Соло. По крайней мере, для настолько неловкого для особи мужеского пола происшествия, голос большевика звучал так, словно слушался своего владельца. Сам Наполеон же чувствовал себя так, будто это он кончил, и теперь на него напала странная меланхолия мысли и опустошение. Как будто трахнул кого-то, кого не стоило трогать, и теперь, когда разум снова начал функционировать, осознаешь весь масштаб последствий. Ставшая вмиг неприятной пульсация легкого возбуждения по всему телу и эрекция раздражали, как зуд, который невозможно было почесать.
- М? - удивленный взгляд Соло, потерявшегося в своих размышлениях, все-таки встретился с взглядом Курякина (чуть виноватого, как Наполеон и предполагал), но было там что-то еще, что не рискнуло просочиться в прямой вопрос.
Подчеркивал этот скрытый смысл легкий румянец и явный дискомфорт его уже-не-просто-соседа. Наполеон просто не мог не задаваться сейчас вопросами о том, что вообще знает Курякин об интимной сфере и не мог отбросить банальную догадку о том, отчего тот выглядел теперь чуть ли не более виноватым.
Соло не впервой устраивать такие "представления" для кого-то, не впервой бесстыдно демонстрировать себя. Сколько он себя помнил, собственная сексуальность для него не просто не была какой-то закрытой или стеснительной темой, но и он откровенно ей пользовался, начал сразу же, как только обнаружил свою выгодную на фоне сверстников привлекательность для противоположного (и не только) пола. В любой другой ситуации, с любым другим человеком он бы сделал это, заставил бы хотеть продолжения в следующий раз. Постарался бы заставить чувствовать себя в долгу. В любой другой ситуации, но не в случае с зацепившем его своей загадочностью соседом, чья непонятная агрессия повернулась таким... пикантным боком, вмиг делая из Наполеона не врага простого работящего народа, но лишателя девственности и этакого недоступного объекта концентрации таких же недоступных желаний.
Как и многие, Соло был наслышан о тотальной нетолерантности в России, и теперь ему еще больше представлялась понятной позиция большевика, его поведение в общем, его проблемы во взаимодействии и такое опасливое отношение к нему прочих обитателей Тринити. Чего Наполеону было пока непонятно - так это то, что же ему сейчас ощущать. Интерес, затмевающие голову тактильные ощущения и чужая уязвимость мешались с мыслями о том, что неправильно было доводить до такого. Неправильно было обламывать Двацветку впечатление только потому, что тот вспылил. Почему Наполеон вообще думал сейчас о том, что правильно, если его сейчас попросили красивенько докончить себя рукой? Не так он хотел начать, совсем не так...
Курякин неестественно скрючился, пытаясь уместиться с ним на одной узкой постели и старательно вжимаясь в стенку, потерянный и не совсем знающий что дальше. Как будто Соло, блять, знал. Все, что ему удалось придумать за короткие секунды, так это отступить, перегруппироваться и поменять стратегию на более выгодную для них обоих, на ту, после которой им не будет настолько сильно неловко, что страшно будет поднять глаза. Наполеон желал бы и дальше смотреть на своего не-совсем-соседа, как смотрел до этого, возможно, даже более пристально и открыто. 
Взяв в ладонь лицо Курякина, он огладил большим пальцем румяную скулу, мягко улыбаясь и поверхностно целуя все еще немного припухшие губы. Смута смутой, но терять лицо - это не его стиль. Вместо неудобных объяснений, Наполеон выбрал фразу "на выбывание":
- Конечно... Сейчас вернусь.
Прежде чем его смогли бы остановить, Соло почти грациозно скатился с кровати, поднимаясь и неся свое незавершенное дело, оттопыривающее мягкую ткань джинсов, в их скромную ванную, где даже ванны, собственно, и не было, только душевая кабина. Душевая кабина, эффективно гасящая звуки. Теплые водяные струи били по спине, оставляя ощущения, словно у него была лихорадка - почти болезненные. Начавшая опадать эрекция активизировалась заново от мучительной дрочки, во время которой мысли никак не могли собраться во что-нибудь кроме того, что говорить дальше, после технической паузы. А еще проблема был в том, что ему просто не хотелось. Точнее, хотелось, но совсем не этого, и теперь принудительная разрядка казалась каким-то обязаловом. Какого, собственно, черта?
Наполеон стукнул тихо по стенке кабинки кулаком и схватился рукой за вентиль, зажмуриваясь и выкручивая почти на полную. Разваривающее и без того пребывающий в раздрае мозг тепло сменилось ледяным водопадом, и вместе с членом упали и жажда жить, и вера в человечество, и человеколюбие во всех смыслах этого слова. То что надо. Соло лишь номинально вытерся, влезая обратно в домашнюю одежду, наклеил на лицо улыбку "как ни в чем не бывало" и вернулся к комнату.
- Насколько сейчас будет уместно решить вопрос о моей вине в чем-либо? - он надеялся, что прозвучал достаточно шутливо и дружелюбно.

Отредактировано Napoleon Solo (2017-04-29 21:06:52)

+2

21

«Нет, ребята, все не так, Все не так, ребята!»
В голове Ильи в этот момент прокатывался рокочущий голос Высоцкого, певший с таким чувством, что Илья почти кивал и вторил ему, наблюдая за сменой эмоций на лице своего соседа. А потом Соло просто гладит его по щеке, целует невесомо и уходит. И Илья останавливает себя усилием воли не поддаться и не потянуться за этими губами. Странно, неестественно странно ощущать что-то внутри, кроме глухой ненависти к себе, к «природе», слабости. Он так открыто сейчас продемонстрировал это, что Илья прикрывает глаза и стонет от бессилия.
Все эти недели он варился в ярости и злобе, направленной на Соло, ревности и бессилия что-либо изменить в их отношениях. Он не принимал того, что чувствует, того, что хочет и желает, старался уйти от этого, избежать, игнорировать проблему, пока она сама не рассосется, как гнойник. Но вот этот самый гнойник вскрыт, а облегчения нет и в помине. Илья чувствует только тоску. Он все испортил. Снова. Опять. Долбанный Соло!
Возможно будь у него выбор, он мог бы закрыть глаза и действовать дальше в точности, как до этого. Снова начать игнорировать соседа, учиться, стараться на соревнованиях, шить одежду и жалеть себя, вымещая свою ненависть к себе на невинных предметах мебели и зала.
Может стоит так и поступить?
Вот только выбор в этой ситуации должны сделать оба. И поцелуй, все еще чувствовавшийся на губах, только подтверждает то, что Наполеон Соло не хочет забывать все это. От этого должно стать лучше? Или хуже? Как вообще дальше реагировать на все, что есть?
Пока Соло не вернулся, Илья прячет лицо в ладонях. Ощущает, как высыхает сперма, стягивая кожу и припаивая к ней белье. Это не самое приятное чувство. Он уже не помнит, что так бывает с самого подросткового возраста. Но вот ему уже далеко не тринадцать, ему не сняться одноклассники, но ощущение вернулось. Сможет ли он бороться с этим?
Как он довел себя до этого, стремясь уберечь свою гордость и свою личную жизнь от какого-либо вмешательства? Даже Габи не знает многого, что хотела бы знать. Он выстроил достаточно прочные стены, но Соло сумел взорвать все это, пройти все ловушки, миновать все преграды, разбить все это, чтобы добраться до самого главного секрета. Курякин сам виноват, сам подставился под это. И теперь придется расхлебывать. Но ему не привыкать. Шепот, слухи, разве этого было мало? Больше или меньше, неважно. Его отец в тюрьме, он не работает, спортсмен-дизайнер. Он всегда выбивается из общей массы, поэтому о нем вечно что-то говорят. Пусть говорят. Пусть.
Он знает, что секс с Соло будет страстным. Он чувствует, что это было бы восхитительно. И может закончиться провалом. Ему нельзя. Нельзя даже думать, что это сделает его счастливым. Он не за этим здесь. Ему нельзя.
Голос Соло возвращает его в реальность. Он все еще лежит на кровати соседа, кутаясь в сомнения и самобичевание. Илья отнимает ладони от лица и смотрит. Лицо Соло красивое. Он видит это через призму художественного вкуса. Слегка раздвоеный подбородок, слегка раздвоенный кончик носа. Вдоль этого лица так точно можно провести мысленную линию, разделив на две одинаковые половинки. Идеальные половинки. Вот только один небольшой недостаток, подчеркивающий, что Соло все же человек. Маленькое пятнышко в радужке. Чертов идеальный мудак!
- Ты не виноват, - Илья находит в себе голос, который даже не дрожит. Смотрит прямо, садится и упирается ладонями в колени. Морщится от того, как все еще склеено внутри его брюк. - Это моя вина.
Досадливо морщится, понимая что звучит совершенно не так. Соло улыбается и шутит, а у Ильи ворочаются камни, растирая в труху все его внутренности. Ему стоит держаться подальше от Соло. Стоит перестать жить иллюзиями. У них ничего не получится. Не должно получиться. Но он уже думает об этом, так?
- Я … - Илья вздыхает, потирает лицо и делает усилие над собой. - Я не знаю, что делать дальше. У меня никогда такого не было.
Он розовеет от признания. Но упрямо смотрит перед собой, ожидая вердикта. Или помощи.

+1

22

В комнате к моменту его возвращения осталось ровно столько же недвижимости, сколько было до этого, то есть перечень по-прежнему включал Илью - да, так все же удобнее, чем чудовищный набор звуков в его русской фамилии, - осмысляющего происходящее, словно Дао. Соло даже не сразу подал голос, позволив себе урвать несколько секунд разглядывания Курякина, опираясь плечом на косяк.
Казалось бы, о чем тут говорить? По сути, он все выяснил для себя: например, что скрываемая гомосексуальность, наложенная на воздержание, дает потрясающе дикий эффект. В смысле человек и правда слегка дичает, чурается людей, словно зверь, потому что в таком состоянии ты никогда не знаешь, что и кто тебя заденет, откуда прилетит болью и мучительным обдумыванием своей судьбы. Еще он выяснил, что немного попался под руку - просто так сложились зв... мысли Уэверли, и его сложно было обвинить в отсутствии логики и благих побуждений. Еще все уперлось в то, что бедный, порядочный, пытавшийся учиться Двацветок попался и самому Соло под руку, здорово перетянув к себе внимание старым проверенным способом - "запретный плод сладок". Точнее в их случае даже запрета не надо было, плоду просто было достаточно быть недоступным и находиться за глухой соседской стеной, чтобы занять в итоге все мысли Наполеона, колонизировать его мозг за две недели как минимум на треть. А еще Наполеон выяснил то, что досье, добытое им в день знакомства и тогда сыгравшее ему не на пользу, на самом деле сейчас только поставило жирную точку, квадратик чтд в конце решения, которое принял этот самый колонизированный мозг.
Решение было простое: "Мы не можем сопротивляться, значит, будем прилагать усилия чтобы идти по обратному пути". С припиской: "Мы, правда, и так собирались идти по этому пути, но чуть позже, но, пожалуй, ускоримся, так и быть."
Наполеон точно не знал, к каким из этих мыслей Илья тоже пришел сейчас или пришел ранее, но то, что в чем-то он точно был прав, подтверждает только то, что на прямой вопрос о собственной вине он получил ее опровержение. Это хорошо... это... Ой, да бля, вот серьезно? Только не комплекс вины, пожалуйста! Это самый нелюбимый подарок, который он только мог получить. Не в том смысле, что ему не нравились люди, которые винят себя во всем, просто это было чертовски сложно иногда - увести их из этого паттерна Наполеон скользнул обратно на кровать, надеясь, что прилипающие к мокрому телу джинсы и красная футболка отвлекут Двацветка достаточно, чтобы хватило времени на совершение лучшего маневра, которым можно было сейчас воспользоваться.
Губы вновь скользнули по губам, и черт, он так сам начнет привыкать! Тем не менее он аккуратно оглаживает челюсть, подбородок, целует поверхностно, лишь слегка дотронувшись кончиком языка до нижней губы - просто лаская, успокаивая. А заодно проверяя границы, следуя новому плану, внезапно вспыхнувшему четкостью. Сейчас его могли либо оттолкнуть, либо смириться. Он надеялся на второе - с этим проще работать.
- Прости, если я вдруг испортил тебе... твой первый поцелуй, - "твой переоценный первый поцелуй" чуть не сорвался с языка, но усилием воли и ментальной метлы Соло выгнал из предложения лишнее слово.
Не то чтобы, правда, его персональное отношение от этого как-то изменилось, но сейчас он находился в центре очень неуверенно замерзшего озера, и провалиться под лед можно было от каждого лишнего движения. Языка в том числе.
- Это ничья вина, Илья, - впервые произнесенное вслух, имя Курякина звучало в исполнении Наполеона криво.
Он даже сам мимолетно поморщился, отмечая одновременно и неправильное ударение (в голове звучало, как нужно, но язык был против) и совершенно не тот звук в конце. Он ужасен. Лучше бы большевик с ним занимался русским, а не с Теллер - ну зачем технарю русский? Кроме неудачных обманов соседа по комнате, само собой.
- Какого такого? - не думая, подначивает Наполеон, намекая раскрыть, говорит ли Курякин о физическим контакте с кем-либо или же о банальной мужской неприятности с оказавшимися в штанах телесными жидкостями. Но он тут же исправился: - А что бы ты хотел делать дальше?
Теперь он звучал серьезно и смотрел прямо в глаза Ильи, с вопросом, но без насмешки, пользуясь возможностью разглядеть безмятежную светлую лазурь. Почему он ожидал, что у Курякина в глазах есть желтые пятнышки, похожие на подсолнухи? Какой-то идиотский стереотип, так почти никогда не бывает. Видит он вместо этого олько потерянность, но понимаает, что не знает, как по-другому протянуть руку - не так, как он это сделал только что.

+1

23

Целовался Соло хорошо. Совершенно умело, в отличии от самого Курякина, и Илья это чувствует, осторожно откликаясь на прикосновения языка и губ. Это странно правильно, и к черту летят все мысли о том, что ему нельзя расслабляться. Ему нельзя, но Курякина манят эти губы, мелькающий язык за неровными зубами, запах мужского тела, приятная весомость этого тела на нем, оглаживать мышцы которого ладоням еще приятнее. Только имя, скользнувшее между ними с неправильным произношением, заставляет Курякина одновременно поморщится и йокнуть. Если бы Соло мог бы произнести, то...
- Я целовался раньше, - он отвечает, прикрывая глаза, наслаждаясь прикосновениями, все еще болезненно-обманчиво приятным, и кажется, что вот-вот все это исчезнет. Ведь все в его жизни, что было хорошим, растворялось и лопалось, как мыльный пузырь. Он привык к тому, что жизнь или судьба отбирает все, оставляя его справляться с этим миром в одиночку, совершенно дезориентированным он тогда ощущал себя, когда эта самая жизнь выплюнула его в Англии, в аэропорту, оглушенный и растерянный, он смотрел в свой телефон и думал почему все так. Он бежал, подгоняемый маминой паникой, подгоняемый скандалами СМИ, пока его не закрыли в границах России. Тогда казалось, что его вытолкнули на середину озера и сказали греби. Он греб. Греб все дальше, закрываясь, учась бороться также, как они с Игорем в кружке по самбо. Греб, огребая от жизни все больше. Это сейчас та ситуация, кажется уже лишенной эмоциональной окраски, но он только закончил школу, его отца упрятали за решетку, его спрятали в Кембридже подальше от СМИ, которые, конечно же, нашли его. Первый год был слишком тяжелым. Но он вышел в список, вошел в самые высокие строчки лучших учеников. Но всегда второй.
- Такого, - он трясет головой, открывая глаза и вглядывается в глаза Соло. Жар приливает к щекам, и стыд затопляет его с ног до головы. Он чувствует, что возможно и правда нельзя расслабляться. А может ли он доверять соседу? Может ли он сказать точно, что эта информация не попадет в ненужные руки? Он, конечно, не сын президента, но его отец был не последним человеком в правительстве. Был. И есть Илья Курякин, выброшенный на обочину прежней жизни.
- Ну… такого, - он хмурится. И вероятно это выглядит странно. Он выбирается из объятий, встает с кровати и шагает к своей, чувствуя досаду от этих смешанных эмоций. Но он должен сказать правду. От чего-то честность кажется лучшим нападением.
- На выпускном я целовался с одноклассником. И нас с Иг… нас застукал учитель. Так вышло, что после этого я оказался здесь. У меня больше ни с кем не было. И не должно быть. Я не..
Он обрывает себя. Вспыхивает сильнее, сжимая кулаки, сжимая губы в тонкую полоску, он смотрит на Соло, воинственно выдвинув нижнюю челюсть. Он примет любой удар. Он привык их получать. Он умеет их отражать. Но только физические, со словесными битвами всегда выходит промашка. Так было еще в школе, когда кулаки находили выход из любой ситуации. Так было здесь, когда особо ретивых приходилось охаживать по-русски. Так будет всегда. И для второго лучшего студента он вероятно плохо умеет правильно найти ответ, ударить словом, отстоять свое мнение. Но он умеет бить и шить. Что еще нужно в этом мире?
Их время закончилось. Ему кажется, что с его выходом из зоны Соло, он снова попадает в реальный мир. Его почти оглушает этим. И он снова чувствует ту растерянность. Как ему поступать дальше? Как ему действовать? Что он чувствует? Хочет ли забыть? Так много всего, и это дезориентирует.

+1

24

- Оу... Это хорошо, - хотелось прибавить привычное "Надеюсь, тогда я в топе?".
Он бы так и сделал, если бы не остановил себя, понимая, что этим может отрезать продолжение даже текущего разговора, а Двацветок явно хотел что-то сказать. Вслух. Впервые, возможно, даже самому себе. Он слышал подобные откровения пару раз, он вообще слышал разные откровения - в качестве случайного свидетеля ли или же являсь их причиной. Секс - это то, чего хотят почти все люди почти всегда, но почему-то он редко когда не порождает или не доставляет проблем.
Потому Соло терпеливо выдержал паузу, заодно проверяя, насколько она окажется нетревожной, и насколько ему самому приятно просто находиться в такой близости от Курякина, ощущая его тепло и вибрацию нерешительности. Он предполагал до этого, что очень даже, но что такое теория, не подтвержденная экспериментом? Илью он никак не стал удерживать, отпуская, давая встать и убежать из зоны его влияния. Он вполне может понять, что со своей территории глаголить болезненную правду будет куда безопаснее. Наполеон выпрямился, чуть отклоняясь назад и опираясь на руки, показывая всем своим видом, что очень ожидает конца мысли Курякина. Ожидаемого, в общем-то конца. Шерлок Холмс в нем ликовал, презирая человеческие страдания - у Ильи действительно никого не было в том самом смысле, Соло догадался верно. И именно поэтому Габи так напористо поднимала эту тему раз за разом, беспокоясь о друге и его переживаниях по этому поводу (с Теллер станется причинять добро из светлых побуждений), стараясь как-то решить проблему. Соло не удивился бы, если бы эта проблема была камнем преткновения множества других и вообще знатно отравляла большевику (все же хорошо звучит) жизнь.
- Не человек? - Соло лукаво улыбнулся. - Не верю. Для андроида у тебя слишком сложный характер.
Он конечно же знал, что хотел сказать Двацветок, и тот тоже знал, что Соло знает. Слово на букву Г, вызывающее в подавляющей части жителей РФ глухо ворчащую ненависть и неприятие. Слово на букву Г, которое так страшно порой обнаружить в себе. Изменить свою жизнь, начать прятать свою жизнь или не давать себе жизни - по обстоятельствам. Почти так же, как обнаружить в себе рак - точно так же все изменится и начнет крутится вокруг этого. Так они думают. Забывая, что когда они "были гетеросексуальны", весь их мир вокруг этого не крутился. Конечно, легко рассуждать об этом, когда у тебя нет проблемы, и все же... На вкус Наполеона здесь очень многое зависело от отношения человека к себе.
В Илье это жило за семью печатями, которые он, видимо, наложил самолично. Соло случайно сегодня сломал одну, и демон заворочался. Но Наполеон тоже не так прост, у него тоже есть демоны, у него есть эгоизм, упертость и привычка добиваться своего. Последним поцелуем он вытащил из Курякина готовность смириться, а значит не все так плохо. Значит, вдали от России-матушки и родителей, которых можно разочаровать, начали появляться сомнения, пусть и не без помощи Соло. Он будет осторожно идти вперед, выверяя шаги. Зачем? Ну... С этим он раберется чуть позже.
- Всем людям нужно тепло других людей. Парней или девушек или тех и других - это нормально, - Наполеон почти неслышно вздохнул, вставая, и поднял с пола упавший от их неумелой потасовки-недосекса томик Хемингуэя, водрузив его на стол. - Наверное, тебе лучше побыстрее сгонять в душ и в стирку - эти пятна, та еще заноза в заднице.
Курякину была нужна передышка, и он ее предоставил, милостиво указав направление побега.
Ничего, они ведь только что начали...

***

Река Кэм отражала рассеянную облачность над городом, но не смотря на мрачные оттенки крепко сбитых тучек было тепло и по-летнему. Наполеон, закинув не понадобившийся пиджак на плечо, с закатаными рукавами рубашки, опирался на край трибуны, все содержимое которой пожирало взглядом пока пустующую финишную прямую и финишную черту внутренней регаты. Почти всему миру известно знаменитое надирание задниц греблей между Оксфордом и Кембриджем на Темзе, но только мало кто знает, что до этого еще проходит целая куча мероприятий. Например, точно такое же надирание задниц за право представлять университет на знаменитой гонке. Оно-то и проходило сегодня, первый отборочный тур, а заодно - первое университетское мероприятие в этом учебном году.
Соло едва ли интересовала гребля. Кажется, первый и последний раз до этого он был на гребле на первом курсе, когда жизнь в университете еще была новой, и он спешил познакомиться со всеми мероприятиями, чтобы понять. что к чему, и успешно мимикрировать под кого-то, в чьей семье дети поколениями отучивались в Кэмбридже. Сегодня он снова наведался сюда, но лишь изредка посматривал, не приближаются ли лидеры гонки, иногда стреляя глазами на экран мобильника. Наполеон занял такую выгодную позицию, откуда можно будет понять, кто пришел первым, и быстро ускользнуть в сторону раздевалок.
Из-за долгого ожидания в одиночестве сначала его план начал казаться ему достаточно глупым, затем глупость перекинулась на все его поведение в общем, и на глобальную затею - в целом, он успел себя одернуть и снова переубедить в обратном, затем все пошло на второй круг и... и на этом месте лидеры регаты вышли на финишную прямую, гордо рассекая штилевую гладь Кэма копьями лодок и расплющенными иглами весел. Наполеон разомкнул цикл, потому что мысль затормозила, полностью отдаваясь созерцанию, как отдаются японцы в дни цветения сакуры.
Столько прекрасных комплектов отличных мышц двигалось синхронно и слаженно, красиво поблескивая в редких лучах солнца и брызгах, но даже с такого расстояния острый глаз Соло выцепил исключительно тот комплект, ради которого он сюда пришел. Курякин был таким же взъерошенным, как остальные гребцы - светлые волосы растрепались и от влажности слегка стояли дыбом. Он выделялся ростом от большинства гребцов в своей лодке, даже сидя, но и плечи его работали как будто за двоих. Большевик с легкостью переворачивал столы одной рукой, и Наполеон мог представить, какую силу он подавал своим веслам. И с какой силой мог бы впечатать его в стену. Или в кровать... Но пока перепадало от русской силушки только несчастному Кэму, уставшему от людей и безразличному к победителю и вообще к гонке. Которая, кстати, подходила к концу. Первые три места финишировали, и лишь несколько лодок на финишной прямой стремились выиграть друг у друга время.
Соло улыбнулся сам себе, выждал еще пять минут и двинулся к следующему пункту плана.

+1

25

«Это нормально» звучит со всех телеканалов в Европе. Все считают, что быть собой абсолютно нормально. Все считают, что гомосексуальность не болезнь. Все считают, что парады существуют для того, чтобы открывать мир и показывать что геи - это нормально. Илья считает, что геи - это нормально. Но он не гей.
Он помнит теплоту губ Игоря, его запах, его вкус, и то, что он чувствовал, глядя матери в глаза. Пряча свой взгляд рядом с отцом. Он смотрел в пол, боясь того, что последует за тяжелым вздохом. Мама поджимала губы, презрительно фыркала, убеждала, что это просто выпивка, что он не такой, что он не может быть таким. Илья не мог. Илья кивал. Илья молчал.
В России считают, что быть геем, значит быть больным педофилом. В России считают, что геи - не люди. Что это воспитание, что это пропаганда. Что это болезнь, которую нужно лечить. В России много что считают неправильно, не так как в Европе или США.
Он хмыкает на «это нормально» и понимает, что Соло верит в свои слова. И Илья очень хочет ему верить. Но может ли?
Сбежать в душ кажется самым правильным. Он чувствует, как высыхает сперма в белье. Хочется смыть с себя запах Соло, вкус Соло, хочется поверить в то, что это всего лишь миг слабости. Наваждение. Болезнь. Но сердце стучит в груди так, что кажется вырвется из клетки ребер. Илья знает, что убеждает себя сам, чувствуя как откликается тело.
Он убеждает себя голосом матери, звучащим внутри каждый раз. Он не такой. Он не такой. Он не может быть таким.
Он проигрывает. Он больше сам не верит в то, что не такой. Глядя в глаза Соло, он знает каким правильным чувствуются его губы на его губах. Как правильно вес тела распределяется сверху, придавливая к матрасу. Он знает, что ему это нравится. Он проиграл.

* * *

Во время гребли в голове пустело. Именно это он любит особенно сильно. Прорабатывать движение весел, завершая его, отдаваясь полностью, чувствуя только силу, адреналин от гонки, от голоса рулевого. Зацеп и конец гребка. Все, что важно. Зацеп и конец гребка.
Он не знает сколько прошло времени, не знает сколько прошло миль. Он слышит рулевого, только интонации, у него нет времени вслушиваться в слова. Остается только гребсти, как учил тренер, правильно и четко, чтобы не завалить тактику. Чтобы они вышли вперед. Чтобы они победили.
Он устает. Конечно, он устает. За последнее время слишком много тренировок. И выходя сегодня к воде, Курякин устало вспоминает о домашней работе, которую он, естественно, не выполнил. Чем ближе соревнования, тем сильнее срывается тренер, тем усиленнее они выбивают дух из себя и воды. Каждый день. Три года. Это выматывает.
Но в последнее время ему нравится сбегать на тренировки больше обычного. Он чувствует слишком огромный спектр эмоций в отношении своего соседа, и это заставляет его срываться, звонить своему психологу, пытаться рефлексировать и понять когда все пошло не так. В последний сеанс он уверился в мысли, что все пошло не так с самого начала. Если бы он выбрал другой колледж, другую страну, другого соседа… Все могло случится иначе, если бы не закон Мерфи.
У Соло длинные пальцы. У Соло голубые глаза с небольшой гетерохромией. У Соло сладкий голос и интонации, заставляющие его слушать. Илье хочется. Хочется слишком многого, но он запрещает себе думать, запрещает себе хотеть, запрещает себе поддаваться. Проще держаться на расстоянии. Проще держать себя в руках. Проще не вспоминать. И он направляет свою ярость в руки, крутит весло, сжимает зубы. У него есть только это. Зацеп и конец гребка.
Когда они финишируют, то Курякин еще не автомате старается вкладывать силу, но после просто поднимает глаза на рулевого, который смеется, орет сильнее обычного. Они крутят головой, слепо щурясь на солнце. Илья чувствует, что его будто ударили обухом по голове. Все, что он хочет сейчас - это душ. капли пота стекают по вискам, застревают в бровях. И хочется просто спрятаться от громких голосов, зовущих их, поздравляющих их. Он устал, разве это не видно?
- Илья, не будь таким серьезным. Улыбнись в камеру, - Сэм ловит его за руку и тянет к ним, но Илья только устало вздыхает, плетется и старается не убивать взглядом чей-то телефон. В самом деле, почему никто не видит то, что он чувствует?
- Илья, помни про вечеринку! - Сэм кричит ему в спину, то Курякин только машет рукой, передергивает плечами.
В раздевалках шумно, он стягивает вымокшую майку через голову и кидает ее на пол.

Отредактировано Illya Kuryakin (2017-07-02 22:47:50)

+1

26

Кэмбридж любит своих гребцов. За спиной Соло, неспешно бредущего к раздевалкам команды с другой стороны, нежели чем в них отправятся скоро спортсмены - море студентов и преподавателей вздыбилось волнами и заревело девятым валом. Они чествовали победителей первого тура.
Наполеон ушел ровно в тот момент, когда узнал, кто победитель, чтобы не светиться раньше времени, но он прекрасно представлял, что творилось за спиной. Представлял, как представители команд спешат к своим подопечным - поздравлять и утешать. Второе место буйствует больше всего и, скорее всего, несогласно с результатами, может быть даже обвиняет пришедших первыми в мухляже. Самые последние места тренера и старосты чехвостят, на чем свет стоит. Но белые вспышки от зеркалки универского фотографа облизывают пока исключительно победителей. Наполеон держал в руках эту зеркалку и знал непутевого рыжего паренька Окстона, который эту самую зеркалку у Соло и купил за определенную услугу, потому что из-за своих дрожащих ручонок разбил ту, которую выделил университет. Наполеону тогда пришлось помучаться, чтобы достать такую старую модель, но в итоге все прошло хорошо, и никто не заметил подмены - только похвалили Окстона за то, что он обращается бережно со старым другом, так, что тот аж стал выглядеть новее. Помимо зеркалки затвором щелкают телефоны - девочки стараются успеть заснять своих спортсменов и чьих-то чужих спортсменов, пока неубедительные полотенца не особо скрывают натруженные мышцы, вздыбленные венами, и лосняющуюся от воды кожу, стремительно высыхающую на суше, оставаясь сексуальными капельками из рекламы.
Может быть, он зря так рано ушел? Все. что фотографируют барышни, можно было бы с лихвой отнести и к его соседу, а это наверняка впечатляет, судя по тем редким моментам, когда Соло заставал его переодевающим футболку. Только скорее всего у Ильи сейчас напряженное лицо, а взгляд пытается спрятаться от объектива, чтобы... Чтобы что? Его большевик пропадал на тренировках и мало спал, отрастил синяки под глазами и постоянно волновался из-за того, что из-за тренировок не успевает делать практические задания. С того рокового момента срыва, повернувшего все в их ситуации с ног на голову, они не особо сильно увеличили лимит своих разговоров, но зато их общение стало более открытым. По крайней мере, от Курякина можно было добиться моментальных ответов на такие банальные вопросы, как "Что делаешь?", "Что играет?" и "Жесткий выдался денек, да?" Впрочем, это не мешало Илье продолжать талантливо избегать хоть какого-то сближения, но сейчас Наполеон хотя бы худо-бедно представлял себе причину и шел к тому, чтобы прорваться через этот барьер. А еще теперь он представлял, кто такие Высоцкий и Земфира. Но это уже детали.
По шуму в здании с раздевалками Соло сделал вывод о том, что команды добрались до места назначения. Все, что ему осталось, лишь продрейфовать к выходу для спортсменов и дождаться своего часа. Некоторые спортсмены вынырнули очень быстро - даже, видать душ не приняли, бежали по своим делам, чтобы успеть до вечеринки. С некоторыми Соло был знаком, кто-то здоровался с ним за руку, кто-то сдержанно кивал, кто-то скрывал презрительный взгляд. Эта очаровательная конкуренция...
- Соло, а ты чего здесь крысишь?
Да, кстати о ней... Торп был косой саженью в плечах, но был немного ниже Наполеона и вообще походил своими формами на тумбочку. Их связывали определенные деловые отношения, по крайней мере ровно до того момента, как его телочка оказалась в одной постели с Соло. Торпа такие партнерские отношения не впечатлили, и теперь даже друзья гребца считали, что тот перебарщивает со своей ненавистью. Верную девицу одноразовым сексом не сманишь, все дела. Но Торп считал выше своего достоинства поддерживать хотя бы нейтралитет.
- Жду своего друга, чтобы поздравить его с победой. Я бы и тебя поздравил, если уж мы тут так мило щебечем, да не с чем, - Соло лучезарно улыбнулся, бодро изрекая подколку.
Ноздри Торпа раздулись, словно у разозленного бычка. Ему бы пирсинг в нос, и образ завершен.
- В прошлый раз было мало?
- Чтобы понять, что драться ты не умеешь? Вполне хватило. Не позорься в такой день еще сильнее, Торп.
- Послушай-ка сюда, щенок безродный, - Торп ткнул Наполеона пальцем в грудь, но он остался безучастным.
Проблема таких людей, как Торп, в том, что они много лают, а вот кусаться боятся. И это было никак не связано с дипломатией, а с невозможностью просчитать последствия, из-за чего их поглощала неуверенность вместо желания подраться. Нужно очень хорошо постараться, чтобы довести их до рукоприкладства. Соло об этом знал, и ему, надо сказать, доставляло удовольствие ходить по самой грани. - Если ты...
Наполеон даже не дослушал, увидев знакомую долговязую фигуру, махнул рукой, воздев ее вверх, и выкрикнул:
- Илья! - достаточно, чтобы привлечь к себе внимание и не дать возможности не подойти. Прекрасно.
А вот Торп занервничал. Илья, кажется, во всем Кэмбридже был один-единственный, и почему-то спортсмен-тумбочка внезапно почувствовал себя неуютно. Интересно, отчего?
- Если я что? - продолжил он вопрос Торпа в момент, когда Курякин уже, считай, поравнялся с ними.

+2

27

Голову ведет от пара и струй горячей воды. В реке всегда холодно, и это странный контраст, когда солнце греет, но вода ледяная, а мышцы разогреты до предела упорством, с которым налягаешь на весла. К этому контрасту привыкаешь быстро, но Илья все равно всегда прятался под горячий душ, успокаивая тело, взвинченное адреналином.
После промокнуть полотенцем влагу, от которой уже на сегодняшний день хочется взвыть. Он всегда любил воду, но порой бывает слишком много. Особенно в моменты соревнования, тренировок, изнуряющих настолько, что все, на что хватает Курякина - это упасть лицом в подушку и подвывать Земфире, которая ищет и здоровается с ромашками.
Сегодня он тоже хочет упасть вот прямо сейчас, вытаскивает из кармана наушники, когда его по заднице плавно хлопает дверь раздевалки. И прежде, чем потеряться в голосе плеера, он слышит возглас Соло. Этот голос он узнает и тысячи похожих, почти идентичных, потому что интонации слишком специфичные, чтобы спутать. Он кидает взгляд в нужную сторону.
Оценить инсталляцию можно с первых же секунд, и Илья просто вздыхает, подходя ближе, прощаясь с тихим вечером наедине с собственными мыслями. Скульптурная композиция уж очень похожа на Голиафа и Давида, и Курякин еще раз вздыхает, кладя ладонь на плечо Торпа.
С Ричардом они не то чтобы ладят, хотя в команде царит практически дружба. Вот только Ричард Торп напоминал ему дорогую моьку, тявкающую на слона. Как в той самой басне, только у моськи есть богатые родители, круглый счет в банке и родословная до сотенного колена. Габариты заставляют его выпячивать именно это плюс то, что он спортсмен. Увы, по мнению Ильи задирать самого Курякина в первый же день в команде было не самым умным поступком Ричарда.
- Соло, - он кивает своему соседу, заглядывая в глаза обернувшегося Торпа. - Все нормально?
То, что Ричард нервничает, всегда выдает его беглый взгляд и испарина над верхней губой. Поэтому Илья только смотрит, не делая ничего сверх. Они уже решили это три года назад. Решили раз и навсегда. Разбитые кулаки Курякина против перелома переносицы и выбитых двух передних зубов. Поэтому он ничего не делает. Поэтому Илья только смотрит.
- Все путем, - Торп корчится, будто съел несвежую овсянку с утра и медленно уворачивается в сторону. Возможно брошенный взгляд в сторону Соло говорит больше, чем слова. Возможно Илье нужно было все же напомнить Торпу о многом. Возможно сегодня не лучший день для этого. Слишком много переменных. Курякин поворачивается к Наполеону.
- Привет, - он чуть дергает плечом, понимая, что слушать музыку уже нет смысла. Ему просто не дадут. Поэтому он опускает взгляд на свернутые и запутавшиеся провода, снова пряча плеер в карман ветровки. - Кого-то ждешь?
Габи уже отписала поздравление, и он уверен, что она не попытается перехватить его по пути. Потому что знает о его усталости, о его чувстве потерянности и оторванности. Он всегда наблюдает со стороны за тем, как его напарников по команде поздравляют родители. А он просто молча смотрит на сообщение матери в своей комнате, смотрит на несколько слов, отписанных в электронном виде. И не то, чтобы он скучает, просто эта боль всегда прячется за грудиной, всасывая всю радость в себя, как черная дыра. И он падает под голос Петкуна, падает под голос Земфиры, падает под устойчивые ритмы Высоцкого. Каждый год. Его свершения недостаточно хороши, если он все еще остается собой.
- Пойдем? - он кивает в сторону общежития. - Ужасно голоден.

+2

28

- Конечно. мило болтаем с твоим коллегой, приношу свои соболезнования по поводу того, что сегодня не его команда взяла первое место, - Наполеон успел отметить примерный состав экипажа лодки Курякина и точно помнил, что Торпа там не было.
Может быть, бедняжка был на лодке, пришедшей под пресловутым вторым номером, оттого его так плющило от близкой победы? В любом случае, Соло не считал, что это достойное оправдание для того, чтобы вести себя, как распоследний козел, поэтому никакой жалости к явно скисшему из-за ввязавшегося в разговор Ильи не испытывал. Он только продолжал нарочито дружелюбно победно ухмыляться и вполне имел на это право, потому что ни словесно, ни просто аргументационно Торпу крыть было нечем.
Неудачливый бычок все же решил отступить, поняв, что овчинка выделки не стоит. Можно было бы подраться, но сразу с двумя лидерами рейтинга? О, у администрации будет очень много вопросов. тем более сейчас, когда университетские охранники особо бдительны, как и на любых спортивных мероприятиях колледжей. Судя по прощальным взглядом, не только у Наполеона уже состоялось когда-то в прошлом выяснение отношений с местной аристократией сомнительных способностей. Да они похожи с Ильей больше, чем кажется на первый взгляд!
- Хэй. Я ждал тебя. Подумал, что неплохо было бы поздравить с победой и поддержать - это всегда приятнее, когда происходит вживую.
Нет, Соло совершенно не хотел бы хвастаться, что необычайно наблюдателен... Да нет, смысл врать самому себе - он действительно необычайно наблюдателен, и за те две недели, что его сосед больше не скрывался так усердно от любого, даже случайного, любопытства Наполеона, и что они сосуществовали вполне себе мирно и даже как-то по-приятельски, Соло успел заметить много вещей. К примеру, что по телефону, смс и чатам большевик почти не общался, исключение составляли лишь пара учебных чатов (вероятно, один был чатом команды по гребле) и общение с родственниками из России. С мамой, если точнее - как-то Соло застал Илью общающимся с мамой по скайпу, но тот быстро завершил звонок, как только Наполеон вошел. Но не в этом был высший пилотаж - высший пилотаж был в том, что Соло просто не мог не заметить, каким грустным и потерянным Курякина делало такое вот общение. Словно голодного дразнили кусочком хлеба, давая откусить, но тут же после одного укуса убирая весь остальной кусок. От Двацветка буквально веяло тоской и нехваткой того, с чем он расстался в родной стране. Это не просто левый патриотизм, но действительно страдания человека, оказавшегося ни много ни мало в вынужденной ссылке, потому что только ссылкой по сути можно было назвать побег Ильи из собственной страны. В этом не было никакой романтики для его соседа, а потому он едва ли мог ощущать реальное удовольствие от плюсов "заграницы". Все это не имеет значения, когда твой выбор едва ли доброволен.
Поэтому Наполеону казалось уместным и для достижения своей цели и просто по-человечески предложить Курякину что-то реальное здесь и сейчас, вживую, а не через оптоволокно и мобильные соты. Ну, а Двацветку просто не оставалось выбора, нежели чем смириться со своим новым спутником-луной в лице Соло. Наполеона вполне устраивал пока и такой расклад. Он кивнул, и они почти синхронно потопали в сторону кампуса. Вроде бы.
- Вообще, я хотел тебя угостить в честь первого места, - Наполеон сделал паузу, прежде чем драматично себя сдать, с одной стороны, а с другой - замаскировать странность своего поступка для Ильи. - Габи сказала, что ты не ходишь на вечеринки команды обычно, и вообще с тобой там невесело. А потом она фыркнула, подтверждая, что это ее не радует. Как по мне, не всем должны быть интересны вечера в компании богатеньких снобов.
Хотя, наверняка, Курякин считает его таким же. Черт, он и должен считать его таким, но в кои-то веки Соло пытается делать обратные намеки.
- Я знаю один хороший паб - там почти не бывают студенты, зато выпивка и кухня отличные, особенно если тебе не нужны какие-то вычурные блюда и хочется просто поесть или закусить.
Отказа не предполагалось, потому что вопроса даже не было, но, конечно, прямой большевик может и попробовать. Но все же Соло надеялся, что желудок всегда побеждает в мужчине все остальное, включая здравый смысл.

+1

29

Он не привык к тому, что его могут ждать. Ждать ради похода в паб. Единственный раз, когда они с Соло куда-то пошли закончился перевернутым столом и холодной войной. И теперь Илья просто смотрит, складывая руки в карманы ветровки. Прокатывается с пятки на носок и задумчиво жует нижнюю губу.
Он мог бы легко ответить нет. Сказать достаточно резко, чтобы отбросить любые сомнения. Он мог пресечь эти попытки на корню, но что-то внутри него останавливает, задерживает формирование этих слов в мозге6 не давая им сорваться с голосовых связок. Даже то, что уже случилось между ними не сделало их ближе. Но что-то может, так? Что-то может случиться, и это пугает своей неизвестностью. Пугает сильно, ворочаясь внутри тяжелыми камнями, стирая в труху все его органы. За один миг он чувствует, как адреналин заставляет сердце биться быстрее. Страх переплавляется в волнение. И это ужасно дурацкое «он ждал меня» предательски давит. Он не только ждал, он смотрел гонку. Возможно даже волновался, чтобы команда Курякина пришла первой. И это еще один слой между страхом и волнением. Приятная теплота неодиночества.
Он мог сказать нет. Мог бы. И должен. Должен оттолкнуть желаемое так сильно, чтобы у Соло не осталось и следа от этих мыслей. Но он устал, приятное чувство натруженных мышц.
- Габи слишком много говорит, - ворчливо отвечает Илья, но следует за Соло, нахмурившись. Не подавать вида хорошая тактика. Но ему оказывается очень приятно, что кто-то куда-то его приглашает.
Когда-то они вместе с Габи устраивались в комнате, наливали водку и отмечали еще один пройденный этап, еще одну ненужную победу. Он никогда не почувствует родительскую гордость снова, но может заменить это суррогатом дружеской гордости. И он пытался все эти годы спокойно принимать то, что мог бы и не принимать вовсе. Он всегда будет чувствовать вину перед матерью и отцом за то, что не смог быть таким, каким они хотели его видеть. Даже поступление на дизайнера одежды стало еще одной ступенью от них. Отец всегда хотел, чтобы Илья поступил в МГИМО и занимался чем-то престижным для "золотой молодежи". Международные отношения, юриспруденция, иностранные языки. Только Илья хотел быть собой до того, как отца упрятали за решетку. До позорного выпускного.
- Я правда не люблю шумные вечеринки. Не умея танцевать и общаться сложно там находиться, - он пожимает плечами.
За эти дни он всматривался в своего соседа пристально, ища любые подколки со стороны. Ища любой повод. Он хотел повторения, возможно слишком сильно хотел, что всегда вворачивало его в круг самоунищижительного бичевания. Его семья не хочет его знать, пока он будет таким. Разве это справедливо? Разве может он стать другим? Если это было бы возможно захотел ли он?
В голове всплывает тот сладкий момент, когда они с Соло целовались, и Курякин косится на соседа. Думает ли тот об этом?
- Разве ты не должен быть где-то там сейчас? Вертеться вокруг своих дружков и думать с кем провести вечер? - Илья прищуривается, протягивает слова, словно тонкую леску, прочную, но невидимую. Он не знает что может ожидать от этого предложения: мира, дружбы или чего-то еще? Или это жалость над тем, кто остается один в торжественный вечер?

+2

30

Было даже слишком легко. Илья быстро смирился с тем, что ему пришлось куда-то идти со своим соседом, и даже на предложение Наполеона об угощении он не отреагировал никак и даже не попытался возмутиться. Теория Соло вновь подтверждалась - как бы много ни было у них разногласий, да и вообще как бы странно ни было их знакомство и общение, перспектива тосковать одному, не пойдя на вечеринку и не получив ни одного "живого" поздравления, казалась большевику куда хуже, чем пойти в паб с парнем, от прикосновения которого спустил в штаны.
Наполеону было совершенно не стыдно воспользоваться этой слабостью. В конце концов, он делал это не только ради своей, но и вполне обоюдной выгоды, к которой не прилагалось ни капли вреда или злого намерения. Так с чего бы в таком случае отказываться от толики здорового эгоизма?
- Она же девушка, девушки любят поболтать. Слова - это их привилегия. Наша - не забывать вовремя снимать гирлянды с ушей и зреть в корень этих самых гирлянд, - прозвучало почти драматично.
Не такая уж Теллер была и болтливая, просто, кажется, она взяла на себя ответственность говорить иногда и за Двацветка тоже, чтобы в разговоре было меньше молчания, и ответы были развесистее, а не эти Курякинские лаконичные ответы в стиле русского разведчика на операции. Даже странно, как Габи умудрялась так точно попадать в мысли Ильи. Впрочем, Соло их даже в такой близкой дружбе не мог бы даже подозревать, пока сам не увидел воочию и не получил подтверждение от самой Габи.
Казалось бы, все шло хорошо. Соло залихватски поменял руку, перекидывая пиджак через другое плечо, они мирно брели к цели, Курякин не думал никуда сбегать и даже честно признался, почему студвечеринки не для него... Но все равно предсказуемо беседа споткнулась о некоторую натянутость, растянутую по пути, словно леска.
- Нет, не должен - это ж не моя команда победила. Я вообще не за командные виды спорта, - Наполеон с трудом удержался от того, чтобы фыркнуть.
Если Курякин и хотел его поддеть, то у него не вышло. Сработало бы, если бы Соло был кем-то вроде Торпа - таким же высокородным, напыщенным и абсолютно бесполезным для малого и большого общества, но, к счастью, его такая жалкая судьба никчемного трутня миновала. У него были свои развлечения, и единственный человек, кому он вообще был что-то должен в своей жизни - это он сам.
- Кстати, назови хоть одного из тех, кого ты приписываешь к "моим дружкам", - Соло тоже умел атаковать.
Более того, прекрасно знал, что это нужно делать. Важно уметь держать удар, чтобы отбивать подачи, но на этом далеко не уедешь, ведь рано или поздно тебе придется сделать хотя бы одну подачу, и стоит ее не профукать. Если умеешь только отбивать подачи - то тебе придется вечно плясать под чужую дудку, влево-вправо, назад-вперед, пока не устанешь бегать и не оступишься. Если умеешь только агрессивно напирать, подавая и подавая - слывешь слепым мудаком, который задирает нос и не замечает, как под ним пролетает все самое важное, потому что он забывает отбивать.
Что бы там между ними не произошло странного, приведшего в итоге хоть к какому-то стыдливому миру и спокойствию, Двацветок все равно оставался слегка враждебным, а точнее как будто бы считал своим долгом круглосуточно строить редуты и оцепления против непривычной для себя жизни в универе в общем и Наполеона, как сферического в вакууме представителя этой самой другой жизни в частности. Да вот только он не учел того момента, что даже в Берлинской стене были КПП, через которые можно было въехать, и что Соло хватит наглости ломиться без документов через каждый, пока он не найдет тот, где оборона ослабла. Самыми разными методами.
- Слушай, я не знаю, кем ты там меня считаешь, но не думаю, что это может нам помешать неплохо провести время в хорошем заведении. Ты вообще пробовал настоящее английское хорошее пиво или эль? К тому же, повторюсь - с меня угощение для победителя. Нам направо и сразу за углом.
Он и не заметил, что они уже прлшли через кампус и были почти на месте. Гонки остались далеко позади вместе с Кэмом, а Соло не слышал даже намека на одышку или частое дыхание у Курякина. Тот за время душа как будто полностью восстановился, даже румянец от усердия сошел, и Двацветок принял свой обычный флегматичный вид, будто и не было никаких физических нагрузок. Это было... впечатляюще, если не сказать больше.

+2


Вы здесь » BIFROST: теория струн » beyond the standard model » Н. Соло. Гордость, предубеждение и Курякин