CROSS-O-WHATSOEVER


Он рухнул, осыпав нас каскадом радужных брызг — █████, Великий мост пал, и мы потонули в люминесцирующем тумане. Наши машины взбунтовались, наша логика предала нас, и вот мы остались одни. В безвременном пространстве, с руками холода и их любовными острыми иглами — искрами обратно изогнутых линз.

роли правила нужные гостевая

BIFROST

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » ты говоришь, что боги обречены;


ты говоришь, что боги обречены;

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://savepic.ru/11555613.png

ты говоришь мне, что боги обречены?
я слышу глупые речи с уст твоих, вестник.

http://savepic.ru/11585302.gif
herald;
«Знаешь что, Аид? Хера-с-два я тебе верю.»

http://savepic.ru/11535133.gif
ashen lord;
«Пташка ты моя, я отошел от дел.»

«Ты говоришь, что боги обречены? Позволь я освежу твою память.»

Стоя здесь, над пропастью Тартара, Смерть рассказывает Вестнику как было все на самом деле. Как два тысячелетия назад пришел Сын Божий, а последующая вера в Единого, поначалу шаткая, но затем окрепшая, низвергла богов в небытие сознания людей. Смерть говорит Вестнику, что незачем ныне берендить его старые раны, потому что новые еще не затянулись. «Ты говоришь мне, Вестник, что боги обречены? Я был обречен со времен жребия, пташка,» — Владыка Пепла ухмыляется беззлобно, покуда Проводник Душ смотрит на него неотрывно, будто бы пытаясь отыскать давно знакомое ему. — «Песенка Старых Богов спета, друг мой Гермес. Оставь меня, уйди, пусть все случится.»

Стоя над пропастью Тартара, Владыка рассказывает юному Гермесу, что отколи космосом предопределено ему как для человечества, так и для богов быть Смертью — так оно и будет. Древний бог видел смерть тех, кто был дорог когда–то; да что тут сказать, он недавно проводил в мир иной смертного, которому покровительствовал. Свежая рана изрыгает яд, а Смерть боль свою заглушил в алкоголе и наркотиках, предпочтя отречения от мира его окружавшего.

Вестник в его глазах все еще юн и глуп. Зевс Проклятых сочувствует где-то в глубине души тому, кто не видел кошмара прошлого на рассвете мира и что предстоит Меркурию пережить. «Мне жаль тебя, Вестник,» — молвит Смерть, не скрывая жалости по отношению к юному богу. — «Мне тебя жаль.»

http://savepic.ru/11546399.gif

Стоя над пропастью Тартара, Вестник внимает речам Владыки. Он видит, что бог разбит, что скорбь и траур свой несет по тому, кого уже не вернуть. Вестник знает, что боги иногда имеют слабости, которые проявляют по отношению к смертным по–разному. Бог людей не знает, кто тронул эту смурную душу, некогда на Олимпе являвшейся предметом насмешек, а теперь эти боги канули в Лету в отличие от того, кто предстал перед ним разбитым и старым.

«Ты говоришь, что тебе жаль меня, Владыка,» — прозвучало в тиши Преисподней, — «ты говоришь, что не видел я кошмара, произошедшего на рассвете мира. Так не дай ему случиться снова, Лорд, что Смерть дарует всему живому!»

А в ответ Меркурию лишь тишина и взгляд Смерти, траур носившей по смертному.

+1

2

В мире много странных вещей, но сны — самая странная. Так думал Гермес, когда просыпался, если он, конечно, вообще спал, потому что с таким образом жизни и присесть банально некогда, а сон — непозволительная роскошь для вестника богов, пускай сейчас заказов и поубавилось. Привычки не поменяешь, как и характер, а коли уж родился с самой быстрой реакцией и умственными процессами, так уж по жизни и будешь чуть обгонять окружающих, грезя о будущем и являя его собой. Впрочем, настоящее от Гермеса не отличается тоже, по сути, ничем, и это тоже даёт мужчине определённое преимущество. В чём? Да поди его разбери в чём, Гермес не знает наверняка о своём предназначении в мире, если уж и древние греки не знали, вернее, не могли определиться и решить, какие функции он берёт на себя, а потому приписывали все. И не ошибались. Гермес, в виду своей находчивости и одарённости, быстро осваивался в любой обстановке и приспосабливался к любым событиям, схватывая всё буквально налету. Доставить послание в Аид, пасти скот, придумать решение, которое бы вывело рынок на новый уровень, придумать пару новых фокусов или изобрести что-то — во всём этом Гермес был настоящим профессионалом. И ему это нравилось, правда, вы не подумайте, что он жалуется или причитает, просто у него период сейчас такой — осознавать себя и свои дела, пытаться найти гармонию и познать состояние нирваны...

Гермес вытягивает спину, выпрямляя позвонки в длинную тонкую линию, подушечки пальцев касаются друг друга, когда кисти покоятся на коленях, а ноги, в свою очередь, переплетены в позе лотоса, глаза закрыты, а дыхание размеренное и тихое. Вокруг тишина, даже несмотря на присутствие нескольких монахов рядом, и Гермес чувствует, ощущает всеми этими позвонками и кончиками волос, как близок к желаемому состоянию. Один из ашрамов в Тибете, не самый популярный, но очень древний, почти как и его жители. Седые бородатые монахи — такие же мастера и профессионалы, у которых Гермес учится. Поразительно быстро учится, хотя по скромному заверению одного из маленьких сморщенных старцев, голова дивного Меркурия не может найти покой и остановиться на несколько минут, чтобы получить желанное просветление. Знал бы он, кого обучает, наверное, был бы жёстче, но Гермесу кажется, что мудрец знает и без того о нём слишком много, только не говорит. Они все там не особо разговорчивые, что для проворного Меркурия непонятно и почти что дико, но для того, чтобы понять, богу нужно сосредоточиться и расслабиться. Отпустить все мысли. Обрести внутренний покой.

Гермес здесь уже без пары дней месяц — и ему совершенно всё равно на свои дела в мире за стенами ашрама. Он не отбросит попытки, покуда не добьётся успеха, не познает нирвану, как и что-либо, что Меркурия заинтересует вплоть до навязчивых состояний, потому что не должно быть ничего на свете, чего бы любопытному и любознательному богу было неизвестно. Привести в порядок мысли, когда тебе больше пяти тысяч лет, бесконечно трудно, но Гермес старается из всех сил, не ест, не пьёт, отчего монахи считают его настоящим буддистом, да и сам бог не против называться так — подумаешь, одним прозвищем больше, одним меньше, зато коллекция его успехов пополнится, а этот эксперимент будет занимать особую роль на воображаемой стене трофеев, потому что даётся нелегко. Но это поправимо, ведь для Гермеса ничего нет невозможного, особенно потому, что усилий он прикладывает максимально много. Пожалуй, не самая лучшая из черт — по крайней мере не в случае, когда упёртость в делах и взятие пьедесталов относится к реальным людям или богам, но Меркурий не умеет останавливаться, хотя и знает, когда это нужно было бы сделать...

Обнажить свой разум. Открыть свои мысли. Всё, что нужно сейчас, и что с таким трудом даётся беспокойному Меркурию. Он касается одной ладонью другой и разводит локти строго горизонтально, делает глубокий вдох и одну за другой прогоняет все мысли, воспоминания, переживания, былые и нынешние, сейчас всё это не важно, окружающий мир там, за стенами ашрама, а здесь же только он сам и его личный шум, похожий на нескончаемый бой барабанов в голове, гул из чужих голосов и получений. Нет-нет-нет, сейчас это не имеет значения.

Время не имеет значения.

Время — лишь плод воображения, заточённый в головах каждого монстр, Гермес об этом не понаслышке знает. Эти истории о времени с детства вокруг него назойливым жужжанием пчёл носятся, превращаются в легенды среди легенд, и это так странно, на самом-то деле, относиться ко времени, как к врагу или опасности. Гермес знает, что когда-то было хуже, страшнее, и что человеческая жизнь не была такой упорядоченной и хаос выглядел совсем иначе, но он не застал это время, конечно же, а рассказы — вещь удивительная, им нельзя верить наверняка, потому Меркурий никогда не принимал рассказы отца, тёти или братьев за чистую монету. В любой сказке есть изъян, а проблема этой сказки заключалась лишь в том, что злодей всё ещё был жив, хотя и в безопасности. Но недооценивать врагов нельзя, на то они и враги, потому что сильные да коварные, а за триумфом победы сложно потом разглядеть, когда будет брошен удар в спину. Впрочем, так ли важно это сейчас? Гермес никогда времени не боялся, даже ощущая мрачное леденящее дыхание сквозь тяжёлые ворота Тартара, не имея доступа внутрь. Ему не был важен возраст — ни свой, ни чей–либо ещё, предубеждения никогда не были его сильной стороной, мужчина их попросту не имел, считая предубеждения полнейшей глухостью и недальновидностью людей — да и богов тоже. Он не замечает течение времени, будучи устремлённым всегда только вперёд и неясно для какой цели — его цели меняются столь же быстро, как направления ветров, и никогда не чествуются им после достижения.

Меркурий странный. Хотя, может, это люди, окружавшие и окружающие его, странны; но богу это более, чем нравится. Он бы давно с ума сошёл, если бы стал заурядным, и не сходит, потому как в мире тоже ещё есть незаурядные — и это даёт человечеству хоть какой-то шанс. Меркурий дал ему столько возможностей и открытий, что человеческому разуму бесконечно придётся постигать тайны мироздания, ну а сам же бог будет им в этом помогать. Но что будет делать Гермес, когда помогать придётся не человечеству, а другим, таким же, как и он, богам? Им всегда была нужна его помощь, невидимая рука, что направляла бы их и не требовала благодарности или признания, и Гермес давал им это. Давал то, чего у олимпийцев никогда не было — терпения, прощения, мудрости и любви. Только с тех пор много времени прошло, очень много, и воды утекло столько же, мир не стоит на месте, и Олимп, ранее блиставший и восхищавший, теперь просто гора, без веры остающаяся лишь камнем, пристанищем богов, а не их царством. Но даже несмотря на это разногласия и претензии олимпийцев не унимаются, они борются за власть, щепотки её, и продолжают делать всё тоже, что и тысячелетия назад — все, только не Гермес.

С тех пор, как Зевс бесследно пропал, считался мёртвым, вестник почувствовал себя свободным. Больше не нужны были его услуги, а если и нужны, что случалось часто, он не спешил выполнять поручения. Гермес не мог служить кому-либо, кроме двух королей, не считая других достойными. Они никогда таковыми не были, никто и никогда не мог стать достойной заменой Громовержцу и Царю Мёртвых. Два мира, к которым был навечно привязан Гермес, не принадлежали для него кому-либо, кроме Зевса и Аида. И ничью более власть Гермес не признавал, как признавал лишь их — над мирами, над судьбами, над самим собой. Потеряв одного, он не мог допустить падение второго. Без них двоих мир не имел бы шансов, потому как единственная достойная и подготовленная наследница Подземного царства, при всех своих силах, едва ли желала бы взять бы на себя такую ответственность за смерть и мёртвые души, какую  на своих плечах нёс Аид.

Гермес отпускает мысли медленно, по крупицам, и так постепенно приходит к тому, что желал. Беспокойная голова, вечное нервное напряжение — всё проходит, и у Меркурия получается обрести гармонию. Она реальна, она проходится мощной волной энергии по позвоночнику и ударяет в голову, и Гермес поклясться готов, что ничего в этом и другом мире нет более восхитительного, чем экстаз от нирваны, от которого самому Меркурию страшно становится — страшно хорошо. Легко. Его голова пуста, и сам он в прострации находится, где-то на краю Вселенной, а не в буддистком храме вовсе. Отличная возможность для менталистов, к слову. Гермес не сразу понимает, как в вакууме собственных мыслей появляется кто-то чужой.

Война, ненависть, гнев, победа Юпитера. «Война времени», huh? Счастье, безопасность, конфликты, ревность. Сказочные картины жизни богов проносятся в воспоминаниях, которых у Меркурия никогда не было, но которые выглядят так реально — так он и понимает, что в его сознание проникли. Морфей. Бог сна, способный проникать в сознания людей и богов, но никогда не имел доступа к памяти Меркурия, не дремлющего ровным счётом никогда. «—Здравствуй.» Гермес понимает, что не может вырваться из объятий господина Снов, его сознание крепко окутано сладким туманом и не даёт раскрыть глаза — Меркурий должен смотреть сердцем.

И то, что видит он далее, более похоже на бред и галлюцинацию, если не одно «но»: никто не тревожит Гермеса без его необходимости, и потому Гермес повинуется, позволяя брату показать ему всё.

В тот же вечер Гермес покидает тибетских монахов, почтительно поклонившись каждому мудрецу, и только гадай, куда направляется он, принимая невидимую людскому глазу божественную форму, и стремглав мчится на другой конец света. Морфей показал ему то, что никогда не должно случиться, и только лишь в силах Гермеса остановить надвигающуюся катастрофу. Десять лет, тридцать или целый век — он будет стараться, придумывать возможные способы спасения, но для того ему нужно сплотить, как никогда раньше, всех ныне живущих Олимпийцев — хотя, впрочем, лучше застрелиться... Только Гермес не принадлежал к тому типа людей, что руки опускают, толком не попытавшись, и он будет делать свою работу до конца, потому что так нужно. Потому что только так он может спасти их всех. И начать ему нужно с Аида.

Меркурий долго думал, на самом-то деле, с кого ему начать стоило и кому рассказать правду увиденную, кто бы стал его слушать и воспринял всерьёз и чья бы поддержка гарантировала ему успех. Согласится Аид — согласятся другие. Не сразу, постепенно, но согласятся. И ещё, конечно же, Меркурий доверяет только Аиду, последнему из высших богов, с кем он может считаться, чьё мнение, несомненно, поможет неорганизованному Гермесу тщательнее придумать план действий. «—Покажи мне его.» — говорит Гермес в нирване, и монархи понимающе улыбаются ему (хотя сам-то он ничегошеньки не понимает), а Морфей показывает ему грязный район на отшибе города, срываемые порывами ветра грязные афиши-листовки и напивающегося до беспамятства Аида, едва держащегося на ногах в каком-то клоповнике. Гермес узнаёт эту улицу. Для Бога, придумавшего стороны света и заложившего основы любой системы из хаоса и анархии, определить положение кого-либо не является такой уж проблемой.

Опавшие листья хрустят под его ботинками, холодный ветер, гуляющий в подворотне, проникает сквозь пуговицы рубашки и развевает пальто молодого человека, явившегося в этот поздний час в неблагополучный квартал будто бы с самого Манхэттена. Он не обращает внимания на внимательные взгляды бездомных, зато собаки скулят и заискивают, будто бы повстречали старого друга, и чужеземец приостанавливается на мгновение, чтобы угостить псов вяленым лакомством, которые только что нагло стянул в закрывающейся бакалейной лавке. Затем возобновляет шаг и двигается дальше, проходя знакомые, валяющиеся в маленьких лужах, листовки, и сворачивает в сторону неприметного старого бара, доживающего свои последние дни. Останавливается у дверей, поднимая воротник пальто, смотрит на время на своих карманных часах, и приветствует преградившего путь человека лёгкой улыбкой и переходит сразу к делу:

— Где ваш босс? — Спрашивает, глядя сверху вниз на стоящего у входа низкого человека, а затем бросает взгляд за его спину, оглядывая мрачное помещение. Всё, как владыка мёртвых любит. Человек сообщает, что начальник не хочет никого видеть, но под строгим взглядом посерьёзневшего бога ломается, рискуя спросить имя незнакомца, и посетитель отвечает: — Геральд... Передай, что к нему пришёл его старый друг Геральд. — Сдержанная улыбка и несколько десятков секунд ожидания, пока ему не разрешают войти.

Гермес проходит мимо поднятых стульях на поцарапанных столиках, не брезгливо, но манерно переступает пустые бутылки, двигаясь по направлению к сгорбленному объекту. Богу кажется, что он ошибся, вероятно, но когда его глаза сталкиваются с пустыми каре-зелёными глазами, кое-где намекающие на гетерохромию — прямой, между прочем, символ демонов, — Меркурий понимает, что не ошибся. И увиденное его не то, чтобы расстраивает, но определённо беспокоит. Просто потому, что таким Аида он никогда не видел, да и если бы увидел, ни за что бы не поверил, что Смерть держит траур по смертному. Впрочем, траур держат немного иначе, но сейчас не время для нравоучений.

— Аид, — негромко произносит мужчина, останавливаясь в нескольких шагах от разбитого горем владыки тьмы. —Я знаю, что буду выглядеть глупо, если скажу это, но это действительно не шутка: мир в опасности. Пора возвращаться домой.

0

3

На пятнадцатый день нового, 1983-го года, старик проводил последние минуты свои на смертном одре, окруженный своими детьми и женой. Был ли удовлетворен старик? Возможно, кто знает, кроме него, — его жизнь была полна чередой событий, он это знает, вспоминая в свои последние мгновения.

Когда врачи сказали старику, что у него рак легких, — он слышит в их голосах нотки упрека, будто бы не видел правду мужчина, кою видели они, но он понимал. Понимал и продолжал курить, утопать в никотиновом дыму, убивать свои собственные легкие, а все потому, что ненавидел вспоминать, пусть и воспоминания эти вызывали на устах его улыбку с оттенками грусти. «Им должно быть все равно,» — думается старику, докуривая однажды прекрасным днем последнюю пачку сигарет, когда узнал о неутешительном диагнозе. Он думает, что им должно быть все равно, потому что будто бы знал, кто придет за ним. Докуривая сигарету из последней пачки, пред взором старика предстает рассвет нового дня.

Первые рубиновые лучи рассвета нового дня.

Он свои последние месяцы, дни и часы жизни оценивает уже по-другому. Каждый новый день он встречает на рассвете, вспоминая день приговора и тот, багряный рассвет: каждый новый день рассвет приветствовал старика, заставляя спальню утопать в тепле предстоящих часов, или же в оттенках, от которых мужчина невольно передергивал плечами, потому что цвет этот невольно напоминал ему о крови, пролитой некогда ради дела.

Сейчас, на смертном одре, старик вспоминает рассветы, что за жизнь свою прожитую встретил он либо один, либо с кем-то по правую или левую руку его, и отчасти сожалеет, что не встретит рассвет шестнадцатого дня нового, 1983-го года, ни с семьей своей, ни с теми, кого своими друзьями мог назвать, ведь друзья его ушли на тот свет раньше чем он.
Тяжело вздыхая, мужчина сожалеет, что не сможет пред смертью своей закурить хотя бы еще одну сигарету. Ту самую, что подчеркнула бы итог его, но чья-то рука, внезапно возникшая из мрака, предлагает ему последнее желание со словами:

– Сигареткой не угостите, молодой человек? – Голос, донесшийся из мрака тьмы, невольно ассоциировавшейся со смертью, успокаивает старика перед безызвестностью. Голос, донесшийся из мрака тьмы, кажется ему знакомым.

– Я уже не тот молодой человек, – молвит в ответ мужчина, – но сигаретой с удовольствием угощу.

Вот она, благодать, думается старику, а возникший перед ним незнакомец средних лет в черном деловом костюме, сшитым на заказ, дополняет плащ цвета молодой ночи с алым подбоем, покуда луна не взошла на престол свой, знаком смутно, и только глаза его янтарного цвета в памяти относят к давно прошедшим двадцатым годам — эпохе, когда старика направляли, потому что был юн и горяч, мало знавшим механизмы дел, в коих ныне считается мастером своего дела.

Он знает этого незнакомца.

Он знает его, потому что странник приходил в Линдси, на второй этаж, к тому, кого он с другом называл «Доком», — странник всегда ожидал поодаль от всех внимания учителя, и тот, в конце концов, обращал, встречая его как давнего друга с искренней улыбкой на губах. И в данный момент странник сидит перед ним, докуривая сигарету, равно как и он, и старик не знает, что сказать незнакомцу, ибо догадался, кто предстал перед ним в последние мгновения бренной жизни.

– Я хочу сказать, что я ни о чем не жалею.

– Я знаю, – говорит в ответ странник, поправляя плащ свой.

Возникшая вновь тишина, разбавленная речами, умиротворяет старика, потому что знает теперь, что смерть не так страшна, каковой считают ее. Он теперь знает, что она всегда рядом, но ты просто ее не замечал никогда, — и потом она придет к тебе на порог, постучась в двери так, будто это твой старый друг, почти опоздавший, но все-таки успевший к твоему смертному одру прильнуть и взять за руку твою, будто бы говоря, что я рядом, друг мой, я здесь и не бойся.

Вот она, сидит у постели рядом и курит как ни в чем не бывало.

– Это больно? – спрашивает старик у Смерти, склонившего голову набок и смотревшего на него с сожалением.

– Кому как, Лански-бой. Кому как.

Мейер Лански умирает от рака легких, а «косая дама» сидит рядом, оттягивая последний момент, и эти минуты перед безызвестностью одновременно преисполнены умиротворением и нарастающей паникой, потому что он ненавидит, когда тянут кота за яйца. Он хочет сказать страннику, чтобы окончил он его жизнь на этой земле, чтобы дал наконец уйти ему, встретиться с теми, кто некогда был рядом.

Мейер Лански умоляюще смотрит на незнакомца, но потом спрашивает его:

– Ты тоже забрал его, когда пришло время?

И видит он изменения в мужчине: тот словно бы постарел на века, сгорбился и отвел взгляд куда-то в сторону, чувствуя вину свою. Старик понимает, кем являлся учитель его, Арнольд Ротштейн, незнакомцу, пришедшему по душу его. Он кладет руку свою на руку Смерти (и это непривычно, потому что не ожидал такого, не знал, что и у кого-то с такой властью были те, к кому они были неравнодушны, и в этот момент он хотел пожалеть), и смотрит в глаза того, кто душу его собирается забрать, с сожалением.

– Сожалею твоей утрате.

И у смертного одра старика незнакомец разрыдается вновь, рухнув на колени тяжко и прильнув лбом к руке его, потому что рана его затвердевшая все равно кровавыми слезами плачет по утрате того, кого ныне не вернуть. Хоть и знает, что баланс жизни и смерти нарушил бы он, но время от времени желает, чтобы вернулся смертный, коему благоволил он.

– Расскажи мне, друг мой, – странник поднимает голову свою и чувствует, как касается морщинистою рукою престарелый Лански щеки его.

И Смерть рассказывает, опустив детали одной встречи. Встречи, которая его спасла из уныния и безумия, в которое он окунулся тогда с головой.

break this bittersweet spell on me
LOST IN THE ARMS OF DESTINY

http://i.imgur.com/OHpr308.gif http://i.imgur.com/PJsLdyF.gif http://i.imgur.com/ewRxmKW.gif

[«Я звался множеством имен,» — начинает странник рассказ свой. — «но в то время, когда Ротштейн был еще жив, я звался Дитом, благоволившим тому, к кому богатства стремились.»]

Сейчас уже поздно оглядываться назад, потому что содеянного не вернуть. Смерть знает, что случится тем ноябрьским днем 1928 года, и знает о том, чего обратить вспять нельзя, или нельзя эту душу забрать к себе, в Аид.

Он знает, что душу, кою забрать ему суждено, принадлежит человеку, изменившему его.

И это так больно, блять. До сей поры Диту даже в голову не приходило о том, что даже у сильных мира сего была душа. И каково это больно, блять, — терять близких сердцу ему. Он понимает сейчас насколько было плохо этой египетской шалаве, чью плоть он отведал [пускай плоть эта была верхом тех деликатесов, что посмел древнегреческий бог испробовать за свою долгую жизнь, но все-таки была далека от плоти нареченной суженой его, заставлявшей трепетать время от времени, что до сих пор при воспоминании того аромата, исходившего от тела Персефоны, и невольно ассоциировавшегося у Владыки самым богатым, что было человеку дано — жизнью, по спине пробегали мурашки], когда попросила она вернуть того, кого уже невозможно было оставить в мире живых; он понимает горечь утраты, а во рту при этом чувствует привкус крови. Стоит улыбнуться — и чувствует Лорд Пепла на устах своих теплое; вытерев рукой рот, он недоуменно смотрит на кровь.

Готов ли был тогда, в ноябре 1928 года, перечеркнуть столпы мироздания тот, кто следовал негласным правилам бытия Жизни и Смерти в мире этом?

В правой руке сжимает мужчина ксифос — меч, коим перерубал нить жизни, связывавшую тело и душу, потому что только ему да трем старухам, некогда обрекшие его на проклятие Зевса, видна связь меж миром живых и мертвых. В зубах тлеет сигарета, левая окровавленная рука заметно подрагивает, стоит только поднести ее ко рту и выкинуть окурок прочь. Те, кто проходит мимо Вестника Смерти, лишь невольно бросают взгляд на меч в ножнах, который сжимает правой рукой уверенно, но во взгляд держащего преисполнен грустью и скорбью, потому что знает грек: не должен нарушить он привычный этой земле круговорот вещей, ведь случись это — и рухнет мироздание всуе.

У палаты видит Орк толпившихся вокруг людей, но для них он не более чем тень, проскользнувшая в помещение, а от ветра захлопнулась накрепко дверь. В постели белой видит он мужчину средних лет, бледного и осунувшегося, и видит он бинты, наложенные на рану в области живота. «Я должен жизнь оборвать,» — подбадривает себя Аид, вытащив ксифос наполовину из ножен, но алое пятно крови манит безудержно, заставив последнего невольно сглотнуть.
Он рвет бинты, садясь на край кровати, и вскоре рана перед ним предстает во всей красоте. Одна пуля решила всю жизнь, обрывая привычную для смертных людей, а Владыка садится на колени мужчины, голову свою преклонив и слизывая кровь.

На губах — кровь. Не кровь бога, познавшего горечь утраты, а кровь того, кто должен был отойти в мир иной, но отпускать его не хотелось, посему хочет запомнить он привкус крови того, кто был некогда дорог ему, кого мог нарекать он другом своим, с кем коротал вечера свои. Вытаскивая ксифос из ножен, Зевс Проклятых поддается соблазну и промолвит:

– Прости меня, друг мой, – вонзая меч в рану, слышит он едва различимый стон с губ умирающего.

<…>
Странник рассказывает историю, а старик внимает ему, обращаясь все больше и больше к годам тем, кои уже не вернуть, а воспроизводить только в памяти своей, но интересно ему: раз незнакомец столько видел, столько знал, то почему не делился с миром опытом и знаниями своими? На вопрос свой ответ находит старый Лански сам: мир все еще юн, и знать, что рядом с ними проходят те, коими считают не более чем сказками, — это означало бы крах всему, на чем держался мир эти века.

Значит, делает вывод умирающий, даже такие как они умеют чувствовать.

– Но ты предо мною, – произносит старик, ухмыляясь, – склонил голову и плачешь как каждый, кто потерял близкого ему человека. Ранее жизни ты забирал, не понимая, какого это было?

Незнакомец кивает.

– Так забери уже мою и вытри слезы. Нехуй нюни распускать.

<…>
Прочь! Прочь!

Прочь, — твердит несущий Смерть, а перед его взором не лестничные пролеты больницы, а друг, жизнь которого забрал несколько минут назад. В ушах предсмертные стоны и хрипы стоят, ко всему прочему добавляются разговоры, шумы и крики, плач по ушедшему, и Владыка затыкает уши руками, свернув на лице в первый переулок. Ксифос падает на землю рядом с ногами его.

Да, сейчас бы прочь от утрат и невзгод, от осознания собственной немощности и невозможности вернуть назад былое! Владыка закрывает глаза, бормочет, что все уже окончено, он должен продолжить свой путь, но слышит голоса трех старух, некогда напевших ему о троне и власти над Жизнью.

– Зевс Проклятых познал утрату.

– Владыка Смерти узнал, что значит друга дорогого потерять, сестрицы.

– Нить смертного переплелась с его, кто никогда ранее не познавал эмоций людских.

И все они трое спросят Аида: каково чувствовать горечь утраты? Бог всхлипывает, опустив руки и вслушиваясь в звуки жизни на улице. Он вслушивается в разговоры проходящих мимо людей, вслушивается в первые заголовки свежих напечатанных газет, которые кричит мальчишка. Познать жизнь после смерти не так уж легко, и Владыка тяжело вздыхает, потому что догадывается, что эти сорок дней будет горевать по ушедшему. Эти сорок дней оплакивать будет Орк отошедшего в мир иной, но душа еще вернется. Вернется в последний раз свидеться с ним.

Прочь от жизни, звавшей старшего сына Кроноса вернуться к ней, но почему тогда слышит в разговорах его имя?Поднимая ксифос, Зевс Проклятых твердит себе: прочь отсюда.

Прочь от мирских забот.

«Что мне до ублюдков смертных? Какое мне дело до тех, с кем братец мой младшенький некогда трахался, с кем лясы точил сынок его, какое мне дело до них? Старые карги сравнивают меня с ними, будто я спал с ним,» — сорок дней Аид потчует по ушедшему. Сорок дней он сидит в своем заведении с вывеской «Добро пожаловать в Аид, сучки» и пьет до беспамятства.

А на сороковой день появляется его душа.

Появляется перед Владыкой, который глядел в свой опустошенный бокал. Поднимая взгляд на возникшего пред ним, Дит кривит губы свои недовольно, пренебрежительно и снисходительно смотря на него, Арнольда Ротштейна.

– Не знал, что разговоры когда-то я вел с самой Смертью, – и душа выдаст подобие улыбки, той, которой некогда в ответ улыбался сам Владыка.

– Это наша последняя встреча, Арнольд.

– Так проведем ее так, как некогда было при жизни, Дит? Или как зовут тебя?

На одной могильной плите высечено имя его, а душа перед отходом в мир иной и Орк проводят свой вечер последний как ни в чем не бывало, но не спешит спрашивать Смерть о подробностях гибели, потому что тогда душа останется в мире живых, желая мести и справедливости. Они проводят свой последний вечер, а когда наступает рассвет нового, сорок первого дня, душа исчезает с первыми лучами, упавшими на стол, за которым они беседовали, не зная времени и преград.

<…>
Эти несколько лет Орк скорбит, выполняя свою работу без малейшего сожаления. Вот ребенок, умирающий на руках матери от болезни, а Смерть бесцеремонно разрезает нить жизни его; вот пьяница, подохший на морозе после того, как пропил всю свою зарплату, Орк разрезает и эту нить без всякого сожаления, бросив нечто вроде, что сам был этот алкоголик виноват, а утро каждого нового дня встречает с бутылкой в руках, из своих лучших запасов, а что это — скотч или вино — ему абсолютно наплевать, равно где он находится.

Дела заведения не беспокоят Аида, и оно приходит в упадок очень быстро, равно как и силы его отчасти таят, а Владыка бродит средь смертных, таких же обреченных и погрязших в самоедстве бомжей и представителей низшего класса, напиваясь до чертиков и со своевольной жестокостью кончая жизнь тех, кому подходил срок.

Одновременно с этим Орк пишет письма в никуда и сжигает их тут же, потому что считает это не более чем глупостью. Закрывая глаза в один из вечеров, мужчина не предается снам, Морфей не приходит к нему, но видит он силуэты трех старух, до боли знакомых ему, и Владыка передергивает плечами.

– Пришли поглумиться надо мной, старухи? – срывается с уст бога, но в ответ ему раздались иные слова:

– Смерть должна отринуть эмоции, что познала.

– Сестрицы, он не внемлет нам, как когда-то предостережению нашему не внял, тем самым обратив себя в это.

– Орку не следовало брать под крыло смертного этого.

– И это молвят три старые карги, невесть где ныне свой покой нашедшие? – в голосе его слышна издевка над ними. – Как бы то ни было, какая смерть вас сюда занесла? Зевсушка, братец мой, вас послал? Сами пришли поглумиться вновь надо мною? Аль еще одно предсказание на жопу мою повесить?!

Старухи говорят ему о встрече с Вестником Богов, а Вестник Смерти лишь смеется над их речами, желая, чтоб поскорее они покинули его, ведь видит Орк и их нити жизни, опутавшие тела и души их плотно, и даже на мгновение мысль в голове его возникает разрезать путы эти ксифосом. Сжимая меч свой крепко в руках, древнегреческий бог провожает молча их, понимая, что нагрянет к нему вновь прошлое, о котором вспоминать не хочется.

Каждый раз, когда видел Лорд Пепла перед собою Гермеса, то невольно вспоминал братьев и сестер своих, что праздную жизнь вели на Олимпе. Сейчас, видя пришедшего Вестника пред собою, Дит воротит голову прочь и морщится недовольно, потому что не хочет видеть сейчас Меркурия, когда-то души провожавшего в Аид. Неужели прислал его братец, впервые обеспокоенный им? Или кто-то другой? Лорд Пепла неуверенно мотает головой, отгоняя последствия похмелья прочь, и пытается взглянуть на племянника своего снова, но видит не человека, не бога, а душу и тело, нити окутанную. Рядом лежал ксифос — тот самый меч, некогда использованный Владыкой чтобы жизнь забрать, и рука невольно тянется к нему, в то время как Плутон говорит сыну Зевса:

О, пташка, сколько лет, сколько зим? Пафосными речами пришел рассыпаться тут, что, мол, миру приходит пиздец? Вот тебе мой ответ: пусть приходит.

Одним прыжком Дит оказывается прямо перед Вестником и сшибает его с ног на грязный пол, застланный к тому же бутылками, приставляя к горлу парня меч, потому что видит он не только бога, но и нити жизни его. Соблазн жизнь оборвать велик, и мужчина в возбуждении своем нервно облизывает сухие губы. Зевс Проклятых сверху, Гермес — снизу, а между ними ксифос, приставленный к горлу племянника. Наклонившись над молодым богом, Дит шепчет на ухо:

Гермес, о мой дорогой Гермес, какой ты наивный. На вкус ты, наверное, самый изысканный деликатес, может даже с Перси сравнишься. Но ответ мой неизменен.

+1

4

На тёплый приём он и не рассчитывал. Гермес вообще не рассчитывал на любой приём от Аида, потому как приходить в гости к богу преисподней — оксюморон. Гермес приходит по делу, а не распивать пинту пива на двоих, как старые знакомые, которые не виделись добрую сотню лет, не лясы точить о жизни тяжёлой и о том, сколько предательств познали в мире живых. Обоих это интересует в самую последнюю очередь, да и никогда не интересовало хотя бы в том ключе, который многие называют дружеским или семейным.

Интерес, заточенный в сарказм — максимум, который они могли себе позволить, но никогда не признавали заботы друг о друге, будто бы в этом было что-то постыдное и до жути неправильное. Но если Зевса и всех олимпийских божеств не интересовали чужие дела от слова «совсем», то Гермес уверен, что Аид не скрывает улыбки, стоит Вестнику скрыться с глаз его. Даже если это только в воображении Меркурия, но почему же это не могло быть правдой? Любому, даже самому жёсткому и грубому человеку и богу, будет приятно искреннее внимание. Пускай своеобразное и извращённое, но оно было. Потому что Гермес не умеет быть безразличным, как и все, кто оказывается рядом с ним, видит эту, почти детскую, непосредственность и оптимизм, даже когда Мир катится в огромную беспросветную жопу.

Потому что тогда особенно ярко чувствуешь жизнь и не менее остро ощущаешь дыхание смерти — почти также остро, как перегар, исходящий от Владыки Преисподней. Не лучший парфюм для этого костюма, полагает Гермес, прощаясь с последней моделью пиджака от «Irfe», и на долю секунды жмурится, не ожидая от дяди столь «радушного» приёма. К такому жизнь его не готовила, но по части импровизации Меркурию не было равных, и остроумный ответ как-то сам собой приходит в гениальную голову:

— Добро пожаловать в Аид, сучка, — выдыхает Гермес многострадальчески, приветствуя сам себя в этом Богом забытом месте, простите за аллюзию, и театрально чуть закатывает глаза, а затем снова смотрит на дядю своего, что приставляет к его горлу меч, угрожая. Не он первый — не он последний, людям и Богам свойственно желать убить Меркурия после первых минут разговора, но все как один в итоге меняют своё мнение. Либо для Вестника Богов это превращается, ни много, ни мало, в спортивный интерес, хотя он и знает, что эксперименты ставить на ком бы том ни было — очень плохо. Но как устоять?..

—Пиздец, дорогой мой дядя, приходит не миру людскому. А твоему. — Вестник усмехается, не позволяя стражу мёртвых перенять превосходство. Не будет царский сынок терять самоуважение и прогибаться под гнётом дяди своего и любого другого божества или царя, даже под страхом смерти не сломается, не оставит гордость. Дит великий не убьёт его, как бы не хотелось злость свою выместить, иначе сделал бы это уже давно, или как только бы племянничек его перешагнул порог заведения. Не стал бы слушать его речи, оборвал бы на полуслове и речь его, и жизнь. Гермеса не напугать пустыми угрозами, и потому он выгибает бровь, почти нахально глядя на Аида, и наблюдает за реакцией того.

—Заинтересован? — Хмыкает Меркурий, поднимая руку и хватаясь ею за рукоять Ксифоса, едва задевая мертвенно-холодную кожу руки Аида.

—Решил угрожать мне, сыну великого Юпитера, мечом Смерти? Во мне кровь его, и хоть не похож я на папеньку столь сильно, как на тебя, не забывай об этом. — Гермеса ничуть не смущает то, что лежит он на грязном полу полузаброшенного кабака под тяжестью тела аидова и что превосходство явно не у него в руках. Сомнительные ситуации и положения не сбивали красноречивого Бога с выбранного пути и не отклоняли от курса цели. Он добудет победу любой ценой — слышите, любой, даже самой опасной и рискованной, — потому что Меркурий не признаёт полумер, всегда выполняя работу свою идеально.

В любом из миров.

Ведь не потому ли Аид ни разу не высказал недовольства племянником своим, сопровождавшим души до престола Его? И молвит он столь уверенно, потому что сомнения не свойственны ему, и ксифос признаёт его, как равного Бога, поскольку таковым он и является. Достойным обоих миров, наследником, знающим устройство жизни и смерти, что недоступно было братьям и сёстрам его. И едва ли будет — оба это знают и не питают пустых надежд относительно бездарных родственничков.

—Не смей угрожать мне, потому что я единственный... — Уводит руку с мечом в сторону, не сводя взгляда с Аида, и приподнимает голову, едва не соприкасаясь с богом носами самоуверенный Гермес. —Кто может спасти твою жопу от гнева Отца твоего.

Меркурий замолкает, замирает мраморной статуей, глядя в глаза Смерти, покуда до собеседника доходит сказанное. А затем улыбается широко, видя отражение своё в потемневших глазах Аида. Быть может, он никогда не боялся брата-громовержца, но всякое упоминание об отце их, устрашающем и жестоком Кроносе, под запретом было, и кредо это соблюдалось тысячелетиями.

Забвению был предан Отец, породивший великих Царей, забвению и заточению в Тартаре, спрятанном за семью печатями. Золотой век прошёл давно, канул в лету, забирая с собой былое величие, являя человеческому роду тех богов, которых они заслужили — которые ничуть от людей не отличались. Террор не закончился, лишь перешёл в другую стадию с новыми участниками и тиранами, и один из таковых напивается до чёртиков в пропитом и вонючем заведении, некогда процветающем, утопив себя на дне бутылки в трауре по смертному. Уж от тебя, дядя, этого было сложно ожидать, если не невозможно... Но жизнь потаскает всех, даже саму Смерть. И, спрашивается, кто же из этих антиподов большая бессердечная сволочь?

Гермес сдувает с плеч своих совсем не воображаемые пылинки и стряхивает осколки, возвращает балансировку, поднимаясь на ноги, и вопросительно смотрит на Аида, не узнавая в нём царственного дядю своего, которого всю жизнь считал образцом аскетичности и невозмутимости. Морфей был прав в предсказании своём, посланном брату Меркурию, картинка и впрямь казалась жалкой и выражала всю беспомощность богов, если уж сам Аид оставил ради траура своё царство. Тяжёлые грядут времена, но тяжести этой Вестник допустить не может...

—Врата Тартара открыты, дядюшка, и никто не может запечатать их. Один из титанов сбежал. Думаю, ты догадался, кто это был, хотя я и сам дал подсказку... Что ж, где один, там и остальные. Это вопрос лишь времени. — Гермес задумывается на мгновение, приоткрывая рот в невысказанной метафоре, и дополняет речь свою замечанием:

—Времени... Вот ирония, верно? Впрочем, я отвлёкся. Не нальёшь ли ты мне выпить этого поганого пойла, которым вы травите клиентов? — Кивает в сторону барной стойки с отсутствующим барменом, но видит недобрый взгляд Аида, которым тот сверлит пташку свою, и понимает намёк без слов. Самообслуживание. Ладно, хорошо. Весьма неплохо у Гермеса получалось делать коктейли, так почему бы не попробовать хотя бы на вечер привести эту дыру в нормальное состояние?

Греческий бог обращает взор свой на проходимца, которого нанял дядя его для работы, но который без угрызений совести пользуется состоянием босса, чтобы забивать свой хер на исполнение обязанностей. Но для того здесь и Гермес, собственно, чтобы не допустить изменений в мировом балансе, ну и, конечно, надрать зад нечестным ребятам, почувствовавшим слабость господина. От привычки считать род людской рабами Гермес так и не смог избавиться, хотя никогда людей не эксплуатировал. Впрочем, незаслуженно, по крайней мере, он никого не запрягал, а там уже дело восприятия. 

—Бенни, я понять не могу, чего ты смотришь? Ноги в руки, метлу в зубы — и вперёд, отмывать полы. — Командует Гермес по-хозяйски, не чураясь жестикуляции, чтобы более точно донести до простофили, что от него требуется. Совсем распустились, пока босс напивается в стельку, да ещё и имеют наглость спрашивать, кто, мол, есть такой ты, Гарольд, ежели босс готов был тебя убить. Брови ползут вверх от подобной наглости, цепной реакцией повторяя мимику дяди в отношении неугомонного Меркурия.

С Меркурием в этой дыре появилась хоть какая-то жизнь, эмоции хотя бы, а это уже прогресс. Сухой закон явно не щадил экономику заведения. Но для недалёких, кто не умеет встречать по одёжке, бог коммерции заявляет:

—Я – деньги, Бенджамин. Ваши грёбанные деньги.

Резонное замечание парировать сложно, и Гермес хмыкает, провожая взглядом принявшегося за дело работника, и, наконец, возвращает своё внимание на Аида, когда заходит за барную стойку и задумчиво перебирает на прилавке алкоголь. Совершенно не отвлекаясь от дела, смешивая алкоголь с гренадином, Гермес молвит невозмутимо:

—Понимаю, что прислушиваться ко мне у тебя нет совершенно никакого желания, но подумай: разве когда-то к кому-то по пустякам я обращался? Да, ты опечален смертью друга своего, и я выражаю свои соболезнования твоей утрате. — Бог не всегда весел и непостоянен. Немногие из живых существ знают о другой стороне Меркурия, которая проявлялась в преисподней, и Аид — один в числе посвящённых. Он видел, как меняется Гермес, ступая в царство мёртвых, и сейчас вновь видит трансформацию его эмоций. Гермес действительно сочувствует и сожалеет, и грусть во взгляде — самая натуральная.

—Я играл как-то раз в покер с Арнольдом, — наверное, люди говорят что-то подобное близким своим, когда хотят поддержать. Правду, которую те хотели бы услышать, что-то позитивное и доброе, даже если скорбящий — сама Смерть. Гермес думает, что Арнольд и вправду был хорошим и талантливым парнем, за их недолгое знакомство, которое случилось давным-давно, и что говорить нужно что-то вроде: —Он обыграл меня. Блефовал лучше, ты можешь себе представить? И всё это время у меня был Фулл Хаус...

Собственно, так Меркурий и запомнил Арнольда Ротштейна, как единственного человека, который перехитрил в картах божественного покровителя всех шулеров и торгашей. Кто бы мог подумать, что этот же человек станет лучшим другом самого Зевса Проклятых? Вестник Богов никогда не перестанет удивляться премудростям судьбы...

Молодой бог закупоривает бутылку водки и убирает под стол, одну из рюмок подталкивает к Аиду. Гермес не знает, зачем делает всё это: что-то говорит, пытается поддержать, поднимает рюмку вместе с тостом. Ему кажется это единственно верным решением в данной ситуации, потому что к счастью, или к горю, но Меркурий знает, что значит терять близких сердцу людей. И он не хочет, чтобы Аид так изводил себя стрессами, ибо Гермесу на самом деле не всё равно на этого строптивого ублюдка, набрасывающегося на людей с порога, но не его же беда, что родители не научили вежливости, так что можно и потерпеть немного, такой уж характер, что тут поделать. Меркурий тоже не подарок судьбы, знаете ли, но хоть коктейли делает вкусные из самого дешёвого и палёного пойла в Штатах.

—Хм, по-моему, очень даже неплохо вышло. Назову это «камиказде». — Отвлекается на мгновение, рассматривая уже пустую рюмку. Смотрит на Аида вопросительно, ожидая реакции, и иронично улыбается. Если трезветь дядюшка не собирается, то Меркурий найдёт подход к нему через алкоголь. Невелика проблема, если ты с детства смышлёный и находчивый малый.

Сварганить вкусный напиток из подпольного виски или рома — целое искусство. Но не стоит уточнять, что до вхождения в ашрам к буддистским монахам, шебутной Меркурий некоторое время зависал в Майами у Диониса, покуда напал на него вновь период своих очередных страданий-из-нихуя. Теперь Гермес, правда, уже и не вспомнит, с чем эти страдания были связаны, но факт того, что они были, хотя бы неизменный.

—Ну так что, дорогой мой дядя, каков твой вердикт?


*Дословно «камиказде» — «божественный ветер».

Отредактировано Hermes (2017-05-13 12:28:09)

+2

5

здесь пахнет скорбью.

орк вестника отпускает, морща носом. здесь скорбь, здесь нет места жизни телесной, здесь только его владения. бессмертный пытается считать до трех, — растягивая счет по мере того, как раздражение и злоба в нем вскипают. от него, от сына зевса, пахнет младшеньким, — сладкие нотки амброзии вперемешку с жизнью праздной, жизнью, что сейчас ему была противна. «убей гермеса, убей,» — вторят ему три голоса, смеясь и измываясь над потерянным. отведать плоти бога, как он давно...в последний раз он видел ту, что плоть ему свою давала, столь давно, — зевс проклятых уже дни не считает. ах, бедный гермес... губы иссохшие облизывает бессмертный, исподлобья на своего племянника смотря. в руках его тонких и столь изящных ихор божественный по жилам течет; как давно... старший сын кроноса ступает вслед за гермием, былые дни вспоминая.

как давно он не вкушал плоти божественной.

кончики пальцев вторят форме стакана, пред ним представшим. глаза безжизненны, душа порочна в своих стремлениях. да, он помнит чью плоть терзал в последние дни, кто кричал когда голыми руками судия тело на части разрывал. кричи, кричи, — тогда жертву его никто не слышал. на кончиках пальцев его тогда кровь багряная была, не его, не той, кто нареченной супругой тогда звался. или может теперь он супруг? старые карги донесли до владыки своего весть когда-то, что милая сменила лик свой, продала всю свою красоту. во имя чего? грек кривит губы после принятого пойла (нет, это не ихор божественный, ихор исцеляющий, — впрочем, и это душу исцеляет), речам сладострастным почти что внимая.

как давно не вкушал плоти божественной.

взгляд безжизненный, душа порочна. орку бы сожалеть ситуации происходящей, но откровенно ему наплевать. ах, милый гермий, — на устах улыбка преисполненная стремления вкусить плоть племянника (чем хуже он королевы непокорной?), руки на барной стойке вырисовывают сердце наивное и непонимающее. от вестника пахнет блаженной амброзией и былыми временами олимпа праздного.

вкуси плоть
как давно ты не попробовал старых богов
скажи, это вкусно? может быть.

аид дни не считает.

он дни считать перестал; с какой стати дни считать для него нужно бессчетные? в тот день (в какой? быть может газеты тогда гласили о великом кризисе? а может об окончании века золотого для темного мира? нет, не вспомнит) бессмертный руками собственными разорвал смертного, об этом просивший его.
да, орк вспомнил. то был мальчишка прокаженный, умиравший без родителей своих в трущобах. ручки его тонкие, мяса нет (мальчишка сойдет, голод гложет все равно, жаждет, просит утоления), голос сломленный. просит мальчишка, в покрывало укутанный, смерти от руки благородного сэра. «я мертв для всех, быть может, для вас я живой,» — едва лепечет юродивый, — «я прошу вас жизнь мою забрать. вы же их забираете, не правда ли?»
то было правдой. правдой из уст ребенка умиравшего, но больно было не только ему. плутон готов в прямом смысле сердце собственное вырвать (ничего, новое отрастет со временем, его уже не раз сердца лишали) и мальчишке ободранному подарить, но сцена все равно приводит его в замешательство. кто-то давно говорил ему о детях, способных старых богов слышать и видеть, а может он сам это видел, но забыл, — но стоит перед протянувшим руку зевс проклятых, пытаясь дрожь унять по всему телу.

аид дни не считает.

мальчишку мертвого (с его кровью на губах своих, кровь свежая) судия проклятых сжигает, костер погребальный собственным руками возведя. пепел мертвого на руки обагренные и обнаженные ложится, будто бы благодаря владыку, и кажется ему, что слышит шепот мальчишки, от страданий избавленного. шепот, благодарности преисполненный.

мальчишка спать будет, благодарности преисполненный, а аид дни не считает. клинок он уже не раз выбрасывал, — клинок к нему не раз и не два возвращался, прося еще жизни забрать. жизни тех смертных забрать, на которых старухи укажут. закрывая глаза, судия проклятых первую жизнь, забранную этим ксифосом проклятым, вспоминает.

сколько пало под стенами трои?
забери их жизни, владыка
ты уже знал тогда как это, — жизни забирать

троя тогда адом на земле ему казалась. помнит ли судия обреченных ад собственный? нет, его собственный ад давно превратился в обыденность, но тут, под стенами трои, бессмертный вновь вспоминает ад кромешный, ад душу леденящий. он средь поверженных ходит и приканчивает руку протягивающих к богу с просьбой о помощи. это был не первый раз, но почему именно троя испепеленная для него в памяти останется навсегда, заставляя по ночам просыпаться в холодном поту? «ты танатос чернокрылый, что приходит к нам?» — «нет, смертный. я ваш судия жизней по ту сторону», но вопрос почему именно он приходит оставляет без ответа, нити жизней одну за другой перерезая.

режь нити, проклятый, режь нити, старший сын кроноса, обреченный грехи отца искупать.

сколько юнцов там, под стенами трои пало? дит безумный приканчивает очередную порцию напитка руками вестника богов сотворенного, отрешенно смотря на полки пустые, но кажется ему, что на полках этих головы тех, чьи жизни под стенами трои посмел забрать зевс мертвых. не помнит имен их он, — только лица мертвых и умирающих тогда, павших от последнего удара добивающего.

«ты убил нас.» они произносят это снова и снова, а владыка аида голову опускает, не смея глаз поднимать на мертвые головы. глаза безжизненные, взгляды преисполнены укора и упрека («я делал как старухи велели,» — ответил бы тогда им пепельный лорд, но не сейчас, — сейчас он вновь запрокидывает в себя очередную порцию напитка гермеса, мертвых упреки игнорируя).

– хорошее пойло. но не для нас, птенчик мой, ты же знаешь.

«ты убил нас» произносят мертвые трои снова и снова, а старший сын кроноса скалится в ответ им, бокал опустошенный в руках своих сжимая. бокал лопается, — руки в кровь, с уст срывается машинально:

– не я убивал вас, я творил только то, что старухами велено было. вас тут быть не должно, почему, почему?

здесь пахнет скорбью. скорбью по другу ушедшему и делам совершенным, но плутон пытается внимания на это не обращать. «ах, милый гермий, зачем ты пришел сейчас?» — судия проклятых исподлобья за племянником своим наблюдает, а мертвые трои твердят все одно и то же за спиной гермеса олимпийского.

+2


Вы здесь » BIFROST » law of universal gravitation » ты говоришь, что боги обречены;